Мигель Сервантес – Дон Кихот Ламанчский. Том 2 (страница 25)

– Ну, на самом деле, ваша милость, тут вы ошибаетесь, – сказал слуга, – потому что не все губернаторства на Островах обладают хорошими репутациями. Некоторые из них кривые, некоторые косые, кое-какие бедные, как церковные крысы, некоторые злые, как черти, и, наконец, более или менее приемлемые из них наверняка содержать в себе такое количество проблем, что даже самый умный человек, взвалив эту тяжесть на плечи, сломает с ними голову и потеряет разум! Так что тут не вполне ясно, насколько удачна такая удача в виде губернаторства на неведомом острове! Надоело всё это, что лучше бы нам, тем, кто исповедует это проклятое рабство, бросить это безнадёжное дело, это проклятое оруженосничество, и разойтись по домам, где уж наверняка нас ждут более приятные и более нужные дела, не говоря уж об охоте и рыбалке, при воспоминании о которых у меня слёзы брыжжут из глаз, как-никак, даже у самого обносившегося и обедневшего оруженосца дома найдётся худо-бедно лошадёнка, пара борзых и удочки в сарае, чтобы найти развлечение по себе!

– Мне ничего не нужно! – ответил Санчо, – У меня всё это есть! Правда, у меня нет, как вы говорите, лошадёнки, но зато у меня есть осёл, который стоит в два раза дороже кобылы моего хозяина. Плохая Пасха мне достанется, Боже мой, если я когда-нибудь рёхнусь головой и обменяю моего любимого ослика на этого коня, и будь я проклят, если соглашусь обменять, прельстившись добавкой целой фанеги ячменя. Вы не смейтесь, сударь мой, вы сами видите, какой у меня замечательный Серый, он у меня на самом деле серый, мой ослик! Ну, а в борзых, в моей деревне недостатка не предвидится, и тем более, что тогда охота более приятна, когда она ведётся за чужой счет!

– По-настоящему и по чести говоря, – ответил Тот, что Из-Лесу, – как битому жизнью оруженосцу, мне давно приходит в голову мысль оставить эти рыцарские забавы и удалиться в свою деревню, чтобы растить там моих маленьких детей, которых у меня трое, как три восточных жемчужины на небесах!

– У меня только двое! – сказал Санчо, – Но зато такие, какие, что хоть лично на приём к Папе представь, особенно девчушка, которую я сделаю графиней, если Богу будет угодно, несмотря на её мать!

– Где? Что? В таком возрасте она считается графиней? – спросил Тот, что Из-Лесу.

– Ей пятнадцать лет, на два младше второй, – ответил Санчо, – но она такая же большая, как копьё, и такая же свеженькая, как апрельская заря, и помимо того сильна, как работяга!

– С такими показателями ей впору не то что быть графиней, ей самое дело быть нимфой лесной! О, черт возьми, какая, должно быть, шлюшка-разнюшка, и какой, должно быть, у нее красивый торец!

На что ответил Санчо, едва не поперхнувшись:

– Ни она не шлюха, ни её мать никогда не была шлюхой, и кем бы она ни была, они ни была ни тем, ни другим, упаси Боже, пока я жив и сыт сурепкой И уж тем более смешно сознавать, что для того, чтобы заслужить ваше благоволение среди странствующих рыцарей, коими являются сами придворные, мне приходится выслушивать всё это, нельзя ли быть повежливее, а?

– Эти слова кажутся мне не слишком невежливыми, синьор оруженосец! – воскликнуд другой слуга, – Пошто вы не знаете, что когда какой-нибудь кабальеро дает хороший удар быку на площади или когда кто-нибудь делает что-то хорошо и ловко, он обычно говорит вульгарно: «О, чёрт возьми, потаскун ты эдакий, и как же хорошо, что ты это пропердолил!?» И то, что в таком случае кажется поношением, на самом деле является замечательной похвалой; можете спорить, сколько угодно и отвергать, чтоугодно, а сыновей или дочерей, будьте уверены, которые не совершают поступков, достойных того, чтобы их отцам было даровано нечто подобное, я бы выгнал пинком и отрёкся бы от них!

– Так я и отрёкся! – не полез за словом в карман Санчо, – и, пожалуйста, если желаете по этой же причине, вы можете протаскушить меня, и моих детей, и мою жену, сколь вам будет угодно – всё это сплошная чушь собачья, потому что всё, что они делают и говорят, – это слёзы, достойные такой похвалы, и я молю Бога, чтобы снова и снова увидеть их избавить меня от смертного греха, то есть избавит меня и их от этого опасного занятия оруженосца, которым я занялся во второй раз в чаянье и оттого, что меня бес попутал в надежде, что я наживу и получу деньги из мешка со ста дукатами, которые мне обещаны в горах Сьерра-Морены, и дьявол не перестаёт вращать у меня перед глазами мешком, набитым дублонами, который, как мне чудится, я на каждом шагу трогаю рукой, обнимаю и несу к себе домой, и провожу пересчёт, и собираю ренту, и живу как хозяин; и до тех пор, пока в я думаю, что это приносит мне удовольствие и пользу, и я забываю о муках, которые я поимел на службе моего хозяина, которого я почитаю скорее сумасшедшим, чем рыцарем.

– Именно поэтому, – ответил Тот, что в Лесу, – говорят, что от жадности глаза на лоб лезут. А от зависти разбегаются, и если вести речи о сумасшедших и сумасбродах, то в мире нет никого лучшего сумасброда, чем мой хозяин, потому что он из тех, про кого говорит: «Чужие заботы и осла укокошат»; поскольку для того, чтобы образумить другого рыцаря, он сам впал в полное сумасшествие и с того времени колесит по миру, ища лиха, которое только длявиду лежит тихо и ищет того, что неминуемо выйдет ему боком, как шило из мешка!

– И что, он влюблен, что ли, по уши?

– Да, – сказал Лесной Житель, – из одной только вандальской капусты могла появиться такая крутая и такая и прожжённейшая во всём особа; каких за сто веков свет не видывал, но его на этой мякине не провести, и в животе у него такой круговорот каверз, что скрыть это не удасться.

– Нет такой ровной дороги, – возразил Санчо, – чтобы на ней не было ни бугорка, ни рытвинки; в других домах варят фасоль, а у меня котлы дымятся; как бы то ни было, сумасшествие сопровождается таким количеством спутников и собутыльников, каким мудрость ни в жизнь не похвалится! Но если то, что обычно говорят, правда, то, что если у тебя есть товарищ по несчастью, то и жизнь гораздо более легка и терпима, так что тогда и твоя милость послужит мне утешением, не так ли? Ты несказанно утешил меня, потому что ты служишь другому хозяину, но такому же глупому, как мой!

– Глупец, всех смельцов смелец! – ответил другой слуга Того, что в Лесу, – этот глупец и удалец на деле просто хитрец!

– Мой не таков! – ответил Санчо, – Я утверждаю, что в нём нет ничего хитрого; у него, прежде всего, душа, как у деревенщины: он не умеет никому делать зла, но и всем хорошо, и у него нет никакой злобы: ни один ребенок не причинит ему вреда и поверит любому ребёнку, что сейчас ночь в середине дня; и за эту простоту я люблю его, как подкладку своей робы, и он не хочет, чтобы я покидал его, какие бы глупости я ни совершал.

– При всем том, брат мой и мой повелитель, – сказал Лесной Житель, – если слепой ведёт слепого, то всем грозит опасность свалиться в яму. Лучше всего было в перкрасном настроении поворотить в свои края; те, кто ищет приключений, должны знать, что не всегда эти приключения кончаются хорошо!

Санчо часто сплевывал, по-видимому, какой-то комок липкой и сухой слюны скопился у него в глотке, что было замечено милосердным Лесным Оруженосцем, который сказал:

– Мне кажется, что оттого, что мы тут наговорили, у нас в глотке пересохло и уж языки слипаются, но у меня на луке моей кобылки привязано такое великолепное всесмочительное средство, что вы просто оближитесь!

И, сказав такое, он встал и пошёл куда-то, и вскоре вернулся с большой бутылью вина и пирогом в пол-локтя величиною; и это не моё преувеличение, потому что это был огромный пирожище из кролика, такой большой, что Санчо, прикоснувшись к нему, понял, что это не альгинский козлик, а истинный козлище, и тогда Санчо заметил:

– Неужто вы такие чудеса, милостивый государь, с собой возите?

– Ну, и что? Почему вы считаете, – отвечай другой, – что если я из-под Вентуры, то я лошара и самый захудалый оруженосишка по сравнению совсеми вами? В бауле на передке моей лошадки столько снеди и выпивки, сколько не бывает в довольстве генерала, я беру всё с собой, когда генералы едут на войну с подтянутым брюхом, вот так!

– О как? – сказал Санчо и с пылу – с жару сразу, не переставая, стал жадно глотать куски, размером не меньше мельничных жерновов.

И потом сказал:

– Ваша милость, вот уж не думал, что вы такой верный и преданный оруженосец, взаправдашний и уж куда всамделишный, такой незаурядный, великий и могучий, как показывает этот банкет, который выявили нам словно по волшебству, по крайней мере, и не так, как я, мелочный незадачливый и злобный оруженосишко, у которого в седельных сумках нет ничего, кроме куска сыра, настолько твёрдого, что им можно снести голову любому заплутавшему андрияку, с которым встретишься по пути, да в придачу четыре дюжины сладких стручков и столько же лесных орехов и грецких орехов, так что примите во внимание, что мой хозяин беден, как церковная крыса и он, как и я ограничен в возможностях, не говоря уж о том, что он неукоснительно следует святому правилу, что странствующих рыцарей следует содержать только духом божьим и поддерживать только сухофруктами и полевыми травами.