Мигель Сервантес – Дон Кихот Ламанчский. Том 2 (страница 24)

– Ну, и в чём, по вашему мнению, тут может быть какое-то приключение? – пожал плечами Санчо, – В чём заключается это приключенческое приключение?

– Я имею в виду не то! – сморщился Дон Кихот, – Я не говорю пока, что это приключение в целом, но это приключение потенциально, в принципе; ведь именно так начинаются все известные приключения! Но послушай, чу, что, судя по всему, он начал настраивать лютню или играет на ней, и, судя по тому, как он сплёвывает и выпячивает грудь, он, должно быть, разминается и готовится что-то спеть.

– Совершенно верно, так и есть! – ответил Санчо, – Должно быть, это какой-то отверженный, влюблённый рыцарь.

– Нет ни одного странствующего рыцаря, который бы не был влюблён! – сказал Дон Кихот. И давай послушаем его, потому как за ниточку легко вытянуть, кто перед тобой, и шаг за шагом вытащить клубок чужих мыслей, тем более, если он ещё и запоёт, ибо только от избытка сердца глаголит человеческий язык!

Санчо хотел возразить своему хосподину, но голос Лесного Рыцаря, который оказался вовсе не дурен, а скорее был даже очень неплох, помешал ему, и, оба ошеломлённые, они услышали, что он пел именно вот такой сонет:

Сударыня! Позвольте! Дайте срок, Чтобы я мог пожертвовать собою! Я вам клянусь, что ныне дам зарок Исполнить приказание любое. Неужто должен сирый замолчать И жизнь свою отдать в одно мгновенье? Мучений неизбывная печать Сменяется мучительным мученьем. Я сын противоречий неземных — Я мягче воска и сильней алмаза, И дней моих печальна череда. Как я хочу достичь времён иных, зараза, В душе чтоб отпечатать эти стразы Страстей моих любовных навсегда!

Со стоном, вырванным, должно быть, из самых адских глубин его сердца, Лесной Рыцарь закончил свое пение и оттуда, из тьмы каким-то болезненным, обиженным тоном сказал:

– О самая прекрасная и одновременно самая неблагодарная женщина на свете! Как это возможно, светлейшая Касильдея Вандальская, что ты должна согласиться на то, чтобы этот твой пленённый рыцарь погиб и погиб в постоянных странствиях и суровых и тяжких трудах? Разве не достаточно того, что я заставил всех рыцарей Наварры, всех Леонцев, всех Тартезийцев, всех Кастильцев и, наконец, всех рыцарей Ла-Манша признать тебя самой красивой в мире?

– Ну уж дудки! Дело не в том, – вскрикнул тогда Дон Кихот, – что я рыцарь и родом из Ла-Манчи, я никогда в этом не признавался, и не мог и не должен был признаваться в чем-то столь пагубном для красоты моей госпожи; а этот так называемый рыцаришка, как ты сам видишь, Санчо, видать, сошел с ума! Но давай послушаем дальше: возможно, он нас посмешит ещё!

– Если он продолжит выть в таком же духе, – возразил Санчо, то ему на то, чтобы дожаловаться до конца, уйдёт целый месяц!

Но этого не произошло, потому что, Рыцарь Лесной Чащобы, услышав, что кто-то разговаривает рядом, тут же прекратил свои распевки, и. не скрывая раздражения, встал и сказал звучным и густым голосом:

– Стой, кто идёт! Кто тут? Кто такие? Вы из числа счастливых или из числа скорбящих?

– Из страждущих! – страстно ответил Дон Кихот.

– Ну, тогда присоединяйтесь ко мне! – ответил лесной дух, – И вы легко поймёте, что перед вами перл великой печали и канон абсолютной скорби заплаканного мира!

Дон Кихот, который сразу заценил такой нежный и сдержанный ответ, сразу устремился к нему, как и Санчо, который замешкался только на чуть-чуть.

Рыцарь Скорбного Леса схватил Дон Кихота за запястье и забормотал:

– Садитесь сюда, сэр рыцарь! Сюда! Чтобы понять, что вы есть на самом деле, что вы происходите из тех, кто исповедует рыцарство дальних странствий, мне достаточно было застать вас в этом безлюдном месте, где лишь тишина и скорбная безмятежность пустыни составляют вам компанию, где только природные ложа и импровизированные жилища ждут равно странствующих рыцарей и муравьёв!

На что Дон Кихот отвечал:

– Я рыцарь и то самого Ордена, о котором вы сейчас сказали, и хотя в моей душе отыщется место для тысячи печалей, несчастий и злоключений, но по этой причине мое сострадание к чужим несчастьям не было изгнано из моей души. Из того немногого, что вы рассказали, я узнал, что вы влюблены, я имею в виду, в ту любовь, которую вы испытываете к той прекрасной неблагодарной женщине, которую вы и назвали в своём горестном плаче.

Немного погодя сидели они вместе на голой земле, в добром мире и дружбе, даже и не думая о том, что ещё до того, как займётся новый день, им предстоит показать себя на поле боя.

– Клянусь Вентурой, сеньор кабальеро, – спросил Дон Кихота лесной житель, – вы случайно тоже не влюблены?

– По несчастью, вы угадали, так и есть, – ответил Дон Кихот, – хотя ущерб, проистекающий из причинённого этим беспокойства, следует воспринимать скорее как милость, чем как несчастье!

– Вы были бы абсолютно правы, – заметил Лесной Дух, – если бы нас не смущало презрение и тычки повелительниц наших сердец, которые размножились так, что уже кажутся местью!

– Я никогда не пренебрегал своей девушкой, а она никогда не презирала меня! – гордо ответил Дон Кихот.

– Между прочим, нет! – сказал Санчо, стоявший рядом, – Потому что она, моя милашка, просто чудо, она кротка, как овечка и мягче маслица!

– Это ваш оруженосец? – спросил Бродящий По Чаще.

– Да, это так! – ответил Дон Кихот.

– Я никогда не видел, чтобы оруженосец, – возразил Лесной Брат, – осмеливался перебивать своего господина; по крайней мере, вот этот мой оруженосец, он такой же бугай, как и его отец, и никем не будет доказано, что он хоть раз осмелился даже пошевелить губами там, где я открываю рот! Там, где мой рот открыт, его – на запоре!

– Ну что ж, ладно, – сказал Санчо, – я уже говорил, что могу и имею право говорить пред таким… и всё же оставайтесь здесь, продолжайте трезвонить, как говорится, не трожь лихо, пока тихо!

Оруженосец Рыцаря Леса схватил Санчо за руку и сказал ему:

– А ну-ка, браток, давай отойдём в сторонку и поболтаем там по душам, как подобает оруженосцу с оруженосцем, пока наши господа и повелители будут препираться и обслюнивать свои сердечные раны и дела! Времени у нас навалом, им и пары суток не хватит, чтобы утолочь свои проблемы и подробно рассказать всё о своих возлюбленных, когда нам понадобиться пять минут на всё про всё!

– Это всё в добрый час, – сказал Санчо, – а я расскажу вашей милости, кто я такой, чтобы вы посмотрели, смогу ли я попасть в дюжину самых болтливых оруженосцев!

На этом два оруженосца удалились, и между ними произошёл столь же забавный, сколь и серьёзный разговор между их расстревоженными любовной истомой господами.

Глава XIII

В коей заканчивается приключение Рыцаря Леса и приведено мудрое, мирное и миру неведомое собеседование оруженосцев славных рыцарей

Стоило нашим оруженосцам отойти в сторону от беседующих рыцарей, как они наперебой стали рассказывать друг дружке о своёй жизни, в то время как рыцари перемывали косточки своих любовных историй, однако же в изложении сначала говорилось о разговоре слуг, и только затем приводился разговор господ, как бы то ни было, оруженосец Рыцаря Леса, отведя собеседника немного с сторону, обратился к Санчо вот с такими словами:

Рыцари и оруженосцы разделились: мы рассказываем об их жизнях, жизнях их возлюбленных; но история рассказывает сначала рассуждения юношей, а затем продолжает рассуждения хозяев; и так, в ней говорится, что, немного отстранившись от них, дель Боске сказал Санчо::

– Тяжкая, трудовая жизнь – вот в чём мы спускаем время и чем живём, мы – оруженосцы странствующих рыцарей: воистину, мы добываем хлеб в поте лица своего, что доказывает, насколько бог не любит нас, и как он предал наших праотцов!

– Можно также сказать и так, да ещё круче, – подхватил Санчо, – что мы едим его в хладе наших тел; ибо вокруг кого больше стужи и невыносимого зноя, чем вокруг несчастных оруженосцев странствующих рыцарей? И ещё хуже, если бы мы только этот хлеб преламывали, потому что ежели ты с хлебом – горя нет, но, часто случается, что нам приходится проводить день и два только с завтраком в виде перелётного ветра.

– Всё это ещё можно сносить и вынести, – сказал Лесной Житель, – в надежде, что мы рано или поздно получим за это хороший трофей, потому что, если странствующий рыцарь, которому служит оруженосец, не слишком большой лошара, по крайней мере, несколько копейщиков будут замечены, а он награжден прекрасным губернаторством какой-либо страны или какое-нибудь графство с терпимой репутацией.

– Мёд в твоих устах! – сказал Санчо, – Я уже говорил своему хозяину, что я удовлетворюсь каким-нибудь мелким губернаторством, что он был бы так благороден и столь либерален, миллион раз давая мне эти обещания!

– А я, – сказал Лесной, – был бы доволен, кабы меня за непорочную мою службу возвели в каноники и там оставили, и, не буду скрывать, мой хозяин уже гарантировал мне приход, да ещё какой!

– Должно быть, – сказал Санчо, – ваш господин как видно кабальеро церковной части, и таким образом он вправе оказывать подобные благодеяния своим верным слугам, в то время, как мой хозяин – простой смертный светский., хотя я припоминаю, когда я хотел, чтобы он проявлял осторожность и не якшался с одной, на мой взгляд, кампанией с дурными намерениями, которые пообещали ему сделать его архиепископом, но он хотел стать только императором, и не меньше, и я тогда содрогнулся, увидев, как он колеблется в желании присобачиться к Церкви, потому что лично я не нахожу себя достаточно способным приносить ей пользу, потому что я, осмелюсь признаться вам, хотя я и выгляжу как человек мужского пола, церкви пользы от меня, как от пятой ноги корове!