Мигель Сервантес – Дон Кихот Ламанчский. Том 2 (страница 23)
Глава XII
О странном приключении, которое случилось с отважным Дон Кихотом и бравым Рыцарем Зеркал
Ночь, последовавшую за днем прощания со Смертью, Дон Кихот и его оруженосец провели под высокими тенистыми деревьями, где устроили ночлег, после чего, по наущению Санчо, Дон Кихот съел то, что оказалось в запасах у осла, и посреди ужина Санчо сказал своему господину:
– Сеньор, каким дураком был бы я, когда выбрал отбросы первого вашего славного приключения, а не потомство трёх ваших кобылиц! В самом деле, действительно, лучше синица в руке, чем тетерев в небе.
– И всё – таки, – ответил Дон Кихот, – если бы ты, Санчо, позволил мне сразиться тогда, как я того хотел, то тебе не досталась бы, уж по крайней мере, золотая корона императрицы и расписные крылья Купидона, которые я снял бы с плеч неверных и вложил бы тебе в руки.
– Никогда скипетры и короны лживых императоров, ответил Санчо Панса, – не бывают из чистого золота, а всегда только из мишуры и оловянной фольги.
– Это верно, – подтвердил Дон Кихот, – потому что было бы слишком чумным делом, если бы атрибуты комедии были бы слишком изящными, слишком натуральными и красивыми, а не откровенными подделками и халтурой, как и сама комедия, однако я хочу, Санчо, чтобы у тебя всё было в порядке, и ты не чурался бы комедии, а наоборот полюбил её, и имея её в своем распоряжении, одновременно полюбил и тех, кто её представляет на сцене, и тех, кто трудится над её созданием., потому что все они являются инструментами, приносящими большое благо республике, ставя на каждом её шагу зерькало перед нами, зерькало, в котором мы можем вживую наблюдать за действиями человеческой жизни! Ведь никто другой не покажет нам различия между тем, какие мы есть и какими мы должны быть лучше, чем комическое представление на сцене и сами комедианты! Ну, не молчи, скажи сам, разве тебе не пришлось видеть на сцене комедий, где действуют короли, всякие разные императоры, папы, рыцари, дамы и прочие действующие лица! На лице одного написано, что он негодяй, на лице другого выражение плута и вора, третий был явный прощелыга-негоциант и торгаш, четвёртый – солдат без страха и упрёка, пятый, – замороченный жизнью простак, который пять раз сам обведёт себя вокруг пальца, прежде чем остановится, шестой – наивный влюблённый, сейчас они в деле, но стоит лишь окончиться представлению и актёрам снять с себя тряпки и стереть грим, как все они превращаются в равных между собой людей. Видел ли ты что-нибудь подобное?
– Да, видел! – ответил Санчо.
– Ну, примерно то же самое, – сказал Дон Кихот, – происходит в комедии, и я имею в виду весь этот раёшный мир, где одни выпекают бумажных императоров, другие-понтификов и, наконец, все остальные- фигуры, которые могут быть представлены в комедии в качестве побочных персонажей; но, когда мы подходим к концу, то есть когда жизнь пьесы подходит к концу, всем становится не по себе. Когда Смерть снимает с них одежду, которая отличала их от прочих, в могиле, наедине с собой они превращаются в самих себя!
– Бравое сравнение! – сказал Санчо, – Наедине с собой! Хорошо сказано! Но в земле они уединяются не с собой, а с червями, и если для становящихся собой пребывание в земле – это уединение, то для червей – это праздничный, званый ужин, и принаряжаются они на него на славу, хотя и не настолько, чтобы слишком много говорить об этом!
– С каждый новым днём, Санчо – заметил Дон Кихот, – я вижу, как в тебе всё меньше прежней простоватости, и растущая вакханалия благоразумия!
– Да, что-то мне подсказывает благоразумие вашей милости, – ответил Санчо, – что земли, которые сами по себе бесплодны и засушливы, могут улучшаться! Окультуривание и возделывание их приносят хорошие плоды: я имею в виду, что разговор вашей милости был навозом, который на бесплодной земле вашего величества превратился в живительное удобрение для моего высохшего ослабелого остроумия, а время, в течение которого я служу ему и общаюсь с ним, является временем совершенствования, обработки, и с этим я надеюсь рано или поздно принести своему хозяину плоды, которые будут такими благословенными, как и весь урожай, и урожай этот и плоды не сойдут с пути хорошего воспитания, которого добилась vuesa merced, ваша милость в моём мучительном понимании.
Дон Кихот смеялся над резкими доводами Санчо, но не мог не согласиться, что сказанное Санчо во многом, касательно того, что он говорил о своём господине, было чистой правдой, потому что время от времени он говорил так, что вызывал у Дон Кихота восхищение. Но стоило Санчо увлечься и попытаться заговорить учёным языком высокого стиля, как его речь мгновенно низвергалась с высот трогательного простодушия в бездонную пучину кромешного невежества и косноязычия, и тогда велеречивая изысканность его благоглупости выражалась в частности в том, что его бездонная память содержала целую тьму пословиц и небылиц, которые он с делом или без дела, кстати или некстати постоянно изрыгал изо рта, что, как мы полагаем, стало заметно и нашим читателям, которые уже неоднократно слышали эти его перлы и неоднократно натыкались на его афоризмы.
В этих и других беседах они провели большую часть ночи, и тут пришла Санчо охота опустил ставни на глазах, как он говорил, когда хотел спать, и, растрепав серого, он дал ему полную волю насладиться обильной зелёной луговой травкой. Он не снимал седла с Росинанта, потому что его господин прямо приказал, чтобы во время похода или когда они не спали под навесом, не расхомутывать Росинанта: в соответствии с древним святым и всеми соблюдаемым обычаем странствующих рыцарей – снимать уздечку и подвешивать её к луке седла, но при этом седло снять с лошади – господи помилуй! Так и поступил Санчо, предоставив лошади ту же свободу, что и ослу, чья дружба с Росинантом к тому времени была настолько уникально тесной, что, как известно, по традиции, передаваемой от отца к сыну, автор этой правдивой истории даже посвятил ей отдельные главы; но тут надо признать, что, соблюдая правила приличия и хорошего тона, которые поневоле должны быть присущи такой героической истории, автор не включил их в неё, поскольку иногда пренебрегает такими предложениями, и пишет, к примеру, что, только стоило двум зверям собраться вместе, как они начинали почёсывать и щипать друг друга, и что потом, уставшие и измученные, они решали, что им пора отдохнуть. И тогда довольный, как слон, Росинант ронял свою тяжёлую шею на шею ослиика (у которого с другой стороны его голова торчала больше чем на пол-локтя), и тут они замирали, оба внимательно уставившись в землю, и обычно находились в таком положении три дня, по крайней мере, столько, сколько им было позволено, иначе бы их мучил голод в поисках пропитания.
Я говорю, что ходили толки, что автор оставил запись, в которой он сравнивал их дружбу с дружбой, в которой, как мухи в меду, сидели Нисо и Эвриал, Пилад и Орест; и если это так, то можно было, как к всеобщему восхищению, увидеть, насколько прочной может быть в идеале дружба двух мирных животных, пощипывающих травку, так и общему стыду людей, которые так плохо умеют дружить и уживаться друг с другом. По этому поводу было сказано:
Или:
И не дай боже кому-нибудь покажется, что автор несколько кривит душой и сбился с пути, сравнивая дружбу животных с дружбой людей, ибо от зверей люди получили много предостережений. подсказок и узнали много важных вещей, таких как: от аистов они научились искусству пользоваться клистиром; от собак им досталась способность блевать и благодарная преданность хозяину; от журавлей – бдительность; от муравьев – провиденческая предусмотрительность и трудолюбие; от слонов-честность, а от лошади-верность. В конце концов Санчо заснул у подножия пробкового дерева, а Дон Кихот задремал под сенью крепкого дуба, но прошло совсем немного времени, как его разбудил шум, который он буквально почувствовал своей спиной, и, испуганно приподнявшись, он стал впериваться во тьму и прислушиваться в том направлении, откуда доносился шум. И тут он увидел, что это приближаются двое мужчин верхом на лошадях, и что один, спрыгнув с седла, сказал другому:
– Поторопись, друг, и разнуздай лошадок, поскольку, как мне кажется, травы тут для них ешь-не хочу, а место тихое и уединённое, как раз такое, какое требуется для моих любовных мечтаний.
Не успев договорить, некто кулём повалился на траву – и всё это было в одно мгновение. И, когда он бросился на землю, зазвенело оружие, которое было на нём, явный признак того, смекнул Дон Кихот, что он, должно быть, странствующий рыцарь. Тогда, Дон Кихот подполз к спящему Санчо, и схватил его за руку, а потом с силой стал тормошить, пытаясь пробудить от мертвецкого сна – не малая работа, поскольку тот проснулся не сразу и с величайшим трудом, и тогда Дон Кихот тихо сказал ему:
– Брат Санчо, бог нам, кажись. дал первое приключение!
– Дай нам Бог, чтобы оно было хорошим! – перекрестился полусонный Санчо, поворачиваясь набок, – И где же, мой господин, ваша милость, эта авантюрная дама?
– Как где? Куда ты смотришь, Санчо? – возразил Дон Кихот, – хватит дрыхнуть, соня, разуй глаза, поверни-ка голову и посмотри, видишь вон там лежащего бродячего рыцаря, который, насколько мне известно, чем-то сильно раздражён, поскольку я видел, как он спрыгнул с кобылы и с известным отвращением повалился на землю, и при падении у него хрустнули кости и звякнуло оружие.