Мигель Сервантес – Дон Кихот Ламанчский. Том 2 (страница 21)
– О негодяи! О подлые мошенники! – вскричал в этот момент Санчо, – О, злокозненные хитрецы-маги и чародеи, о злонамеренные крутилы-шустрилы! Как я хотел и чаял нанизать вас всех под жабры и на бечеву, как сардин на леску! Раз – и на бечеву! Неизмеримо зло, приносимое вами в мир! Многое вы знаете, многое умеете и многими стрёмными делами крутите. Достаточно с вас, красавцы-подлецы, было превратить жемчужины глаз моей госпожи в пробковые жабры, а её власы из чистого золота-в щетину бычьего хвоста, и, наконец, все её сокровища обратить в каменоломни зла, благо бы вы, нечестивые, не трогали только запаха моей любимой, не прикасались к нему и не ощущали её запаха; ведь только по запаху мы могли угадать, что скрыто под этой уродливой корой; хотя, по правде говоря, я никогда не видел её уродства, но видел её тайную красоту, к которой добавлялась та чудная родинка, имевшаяся у неё над правой губой в виде усиков, с семью или восемью светлыми, как золотые нити, волосками длиной более чем в пядь.
– К этой родинке, – воскликнул Дон Кихот, – судя по тому, что родинки на лице наверняка совпадают с родинками на её теле, на бедре у Дульцинеи должна быть ещё одна родинка, которая соответствует той стороне, где у неё родинка на лице, однако же касательно длины волосков, то едва ли они имеют ту длину, какую ты, Санчо, заметил на лице моей Дульцинеи!
– Ну, я могу сказать вашей милости, – ответил Санчо, – что они показались мне присущими той родинке, и едва ли я в чём ошибался!
– Я верю тебе, друг, как родному, – возразил Дон Кихот, – потому что ни одна вещь, созданная природой в Дульсинее, не могла бы быть несовершенной и дурно отделанной; и поэтому, если бы у неё было хоть сто родинок, подобных той, о которой ты говоришь, на ней были бы не родинки, а луны и сияющие, горние звёзды! Но скажи мне, Санчо: то, что показалась мне седлом, с которым ты возился, было вьючным седлом или или дамским?
– Это было не вьючное седло, – ответил Санчо, – а седло для богатой всадницы, с поскошной отделкой и покрытием, которое стоит без малого половины любого королевства, если судить по богатству его отделки.
– А ведь я всего этого не видел, Санчо! – сказал Дон Кихот, – Теперь я хочу сказать – и скажу тысячу раз, – я самый несчастный из людей!
Санчо так надоело выслушивать благоглупости своего хозяина, что он пытался скрыть смех над ним, радуясь той лёгкости, с которой обвёл его вокруг пальца. Наконец, после многих препирательств, которые между ними происходили, они снова сели на своих четвероногих друзей и поскакали в Сарагосу, куда, как они думали, прибудут вовремя, чтобы успеть на солнечные праздники, которые в этом знаменитом городе обычно устраивают каждый год. Но ещё до того, как они туда попали, с ними произошли такие великие и достопамятные происсшествия, которые заслуживают того, чтобы о них писали и о которых читали избранные, как вы увидите в дальнейшем.
Глава XI
О странном приключении, которое случилось с отважным Дон Кихотом в карете, или колеснице Судов Смерти
Дон Кихот, глубоко погружённый в свои размышления, не спеша следовал своей дорогой, памятуя о злых шутках и издёвках, которые над ним сотворили злые чародеи, прератившие его синьору Дульсинею в уродливую селянку, и даже не мог представить, какое изыскать средство, чтобы поначалу вернуть её себе; а потом и вовсе уничтожить чары, и эти мысли настолько вывели его из себя, что, не говоря уже о том, что он не ведал, как обратить её в прежнее состояние, так эти мысли вовсе выводили его из себя, да так, что, почувствовав себя дурно, он отпустил поводья Росинанту, который, чувствуя предоставленную ему свободу, на каждом шагу останавливался, чтобы пройтись по зеленой травке, которой изобиловали эти луга. Изумленный Санчо Панса повернулся к нему и сказал:
– Синьор, печали предназначены не для зверей, а для людей, но если люди переживают их слишком сильно, они превращаются в зверей! Ваша милость, опаментайтесь и придите в себя, возьмите бразды правления в свои руки, оживите и разбудите свою твёрдость, явите ту храбрость, которая подобает мужественным бродячим рыцарям. Что это такое, черт возьми? Что это за слабость такая? Мы здесь или во Франции? Сколько бы сатана не забрал с собой всяких Дульсиней в мире, но психическое здоровье одного странствующего рыцаря дороже всех прелестей всех чаровниц на всей земле.
– Молчи, Санчо! – ответил Дон Кихот не очень твёрдым голосом, – Молчи, говорю я, и не изрыгай богохульств в адрес этой очаровательной миледи, явственно, что в её несчастьях и превращениях виноват только я один: из-за того, что в их лютой зависти и рождены эти отвратительные злоключения!
– Так и я говорю, – ответил Санчо, – кто её сейчас видит, найдётся ли среди них такой, чьё сердце не восплачет в печали?
– Ты можешь с уверенностью повторять это, Санчо, хоть сто раз, – возразил Дон Кихот, – потому что ты видел её во всей полноте её несравненной красоты, и это очарование не смогло ни смутить твой взор, ни скрыть от тебя её красоту: таким образом сила её яда направлена только против меня и моих глаз. Но при всем этом я, Санчо, упустил одну вещь, а именно то, что ты неправильно нарисовал мне её красоту, потому что, если я правильно помню, ты сказал, что у неё глаза как жемчужины, а глаза, похожие на жемчужины, скорее у морского леща, чем у прекрасной миледи; и, на мой взгляд, те, что у Дульсинеи, должны быть изумрудно-зелёными, с двумя небесными арками, заместо бровей; так что, Санчо, эти жемчужины вынь из глаз и вложи в зубы, которые ты, несомненно, вообразил, Санчо, приняв зубы за глаза.
– Всё может быть, – ответил Санчо, – потому что её красота так же смутила меня, как и её уродство! Но давайте вверим все это Богу, поскольку Он один знает, что должно произойти в этой долине слёз, в этом нашем скверном, непредсказуемом мире, где едва ли найдется что-нибудь, в чём не было бы примеси зла, обмана и мнимой красоты. В одном отношении это тяготит меня в ней, мой господин, больше, чем в других; каково это-думать, какими средствами следует воспользоваться, когда его милость наконец опрокинет какого-нибудь великана или другого какого рыцаря и прикажет ему предстать перед прелестью госпожи Дульсинеи: где её найдет этот бедный великан или этот бедный и жалкий побеждённый рыцарь? Мне кажется, что я вижу, как они носятся по Тобосо в лохмотьях в поисках моей госпожи Дульсинеи, и даже если они найдут её посреди улицы, они узнают её не больше, чем моего отца.
– Возможно, Санчо, – ответил Дон Кихот, – что чары не смогут лишить Дульсинею знаний побежденных и представленных великанов и андрияков; и в одном или двух самых первых из тех, которые я одолею и отправлю к ней, мы проведём опыт, чтобы узнать, видят они её или нет, и как они её видят – вершиной красоты или уродливой крестьянкой, я прикажу им вернуться и доложить то, что с ними случилось, вот тут-то всё и вскроется!
– Я согласен, сеньор! – возразил Санчо, – Ваша мысль показалась мне донельзя верной, и если пуститься на такую хитрость, то с помощью этой уловки мы поневоле узнаем то, что хотим; и если она скрывает что-то только исключительно от нас, несчастье это обрушится скорее не столько на неё, как на вас, но чтобы она при этом от кого-то ни скрывала, а кому-то наоборот, открывала, главное, чтобы она оставалась жива-здорова, и лучше ещё – и счастлива, а мы уж здесь постараемся и проведём время как можем, рыща всюду свои приключения и позволяя времени придумывать и додумать всё остальное, потому что само время – лучший целитель наших горестей, и врач, излечивающий от всех болезней и других серьёзных заморочей.
Дон Кихот едва успел открыть рот, чтобы ответить Санчо Пансе, как ему помешала выскочившая на дорогу повозка, гружённая самыми разнообразными и причудливыми персонажами и фигурами, каких только можно было вообразить. Тот, кто вёл мулов и служил извозчиком, оказался уродливым демоном. Повозка стояла под открытым небом, без навеса и плетня поблизости. Первой фигурой, представшей взору Дон Кихота, была сама Смерть с человеческим лицом; рядом с ней шёл ангел с большими расписными крыльями; с одной стороны стоял император с короной, по-видимому, из кастрюльного золота, на голове; у ног Смерти возлежал бог, которого они величали Купидоном, без повязки на глазах, но с положенными по статусу луком, колчаном и стрелами. Приковылял также джентльмен, вооруженный до зубов, за исключением того, что он принёс не сюртук и не кольчугу, а шляпу, полную разноцветных перьев; с ними ковыляли расписные люди в разных костюмах и с нарумяненными лицами. Все это, увиденное неожиданно, каким-то образом взбудоражило Дон Кихота и вселило страх в сердце Санчо; но затем Дон Кихот обрадовался, полагая, что ему предлагается какое-то новое и опасное приключение, и с этой мыслью и в нервическом настроении, готовом принять любую опасность, он встал перед повозкой и громким, угрожающим голосом сказал:
– Возчик, кучер ты или дьявол, или кто бы ты ни был, без промедления скажи мне, кто ты, куда едешь и кто те люди, которых ты везёшь в своей таратайке, которая больше похожа на лодку Харона, чем на обычную телегу?
На что тот кротко, остановив дьявольскую повозку, ответил: