Мигель Сервантес – Дон Кихот Ламанчский. Том 2 (страница 20)

– Боже мой, боже мой! Что ты на это скажешь, Санчо! Амиго? – сказал Дон Кихот, – Смотри, только не обмани меня и не пытайся ложными радостями скрасить мои настоящую печаль!

– Что бы я получил взамен, обманув вашу милость?, – ответил Санчо, пожав плечами, – Тем более, что вам самому всё будет самому сподручнее проверить! Покушайте, сэр, и поехали вместе со мной, и вы увидите, как придёт принцесса, наша хозяйка, одетая и украшенная, как… в общем, такая, какая она уродилась. Все её служанки и она сама, как золотые жар-птицы, все усыпаны жемчугами, все в бриллиантах, все в рубинах, парчи в них больше, чем на десять нитей волосы распущены по спине, и переливаются, как драгоценности в солнечных лучах, играют на ветру; и, прежде всего, да будет вам известно, едут они верхом на трёх пятнистых свиноходцах, на которых смотреть одно удовольсвие.

– Ты, может быть, всё же имеешь в виду иноходцев, Санчо?

– Между свиноходами и иноходцами, слава богу, разница невелика, – ответил Санчо, – но только, на чём бы они ни приезжали, они приезжают самыми модными, самыми роскошными, самыми галантными дамами на свете, красотками, каких только можно пожелать, особенно принцесса Дульсинея, наша миледи, которая буквальноо уязвлена любовью.

– Ну же, Санчо, сынок, – ответил Дон Кихот, – и в Альбрисиасе, где меня ждут неожиданно хорошие новости, я подарю тебе лучшую добычу, которую я захвачу в первом же своём поединке, и если тебе этого будет мало, если тебя это не устроит, я пошлюю тебе вдобавое жеребят, которых в этом году принесут мне три моих кобылы, которые, как ты знаешь, пасутся и скоро должны рожать на лугу у нашего общественного деревенского выгона.

– Я придерживаюсь той мысли, что лучше бы расплатиться жеребятами, ответил Санчо, – потому что я не слишком уж уверен, что трофеи первого вашего приключения будут так уж хороши, что-то в это мне с трудом верится.

Уже в это время они вышли из леса и обнаружили неподалеку трёх деревенских девиц. Дон Кихот обвёл глазами всю Тобосскую тропу, и, поскольку видел только трёх крестьянок, он весь смутился, как майская розва и спросил Санчо, точно ли он не оставил прислужниц доньи Дульсинеи за городом.

– Как за городом? – отвечатил Санчо, – На затылке глаза у вашей милости что ли, разве вы не видите, что это они идут сюда, сияющие, как само Солнце в жаркий полдень?

– Я вижу ни Санчо, ничего, – сказал Дон Кихот, – кроме трёх крестьянок на трёх паршивых ослах!

– Иззыдьте, напасти дьвольские! Боже, огради нас от нечистого! – ответил Санчо, истошно крестясь, – Возможно ли, что три роскошных скакуна, или, как их ещё там называют, белоснежных, похожих на снег, обзывали ослами? Да здравствует Господь, наш путевед и драгоуказатель! Пусть он вырвет мою бородёнку по волоску, если это правда!

– Ну, я говорю тебе, Санчо, друг, – сказал Дон Кихот, – то, что они ослы, или ослицы, верно так же, как я Дон Кихот, а ты Санчо Панса, и это наиистиннейшая правда; по крайней мере, мне так кажется!

– Охолоните, сеньор! Отрешитесь от скверны! – сказал Санчо, – Не бряцайте впустую словами, а опустите глаза и идите, поспешайте, чтобы поклониться госпоже ваших дум, которая уже приближается, поколику она уже совсем рядом!

И, сказав это, Санчо продефилировал навстречу трём жительницам деревни, обладательницам больших ног и голов, и, стремительно спешившись, взял за недоуздок ослицу одной из трёх крестьянок, после чего, пав на колени на землю, рёк:

– Королева, и с нею прекраснейшая из принцесс и рядом герцогиня совершенной красоты, да соблаговолится вашему высокомерию и величию принять в своей благородной милости и хорошем расположении духа вашего пленённого рыцаря, который стоит там, превратившисьв мраморную статую, весь в смятении и в милой робости своей не испытывает желания предстать перед вашим величественным присутствием. Я – Санчо Панса, его оруженосец, а он – прославленный рыцарь Дон Кихот из Ла-Манчи, которого ещё нарекают Рыцарем Печального Образа!

В это время Дон Кихот уже опускался рядом с Санчо на колени, взирая на обозванную госпожой королевой женщину, и разочаровываясь под её встревоженными взглядами, поскольку он обнаруживалл в ней, по всем признакам, не что иное, как простую деревенскую девушку, и девушку с весьма некрасивым лицом, потому что она была кругленькой, курносенькой и смазливенькой, и потому он пребывал в смущённом напряжении и от недоумения не смел раскрыть рот. Селянки также были ошеломлены, увидев, как эти два совершенно разных типка преклонили колени, не давая их спутнице проходу, которая, ошалев от испуга, нарушила молчание, и вся несчастная, злым и грубым голосом сказала:

– А ну, прочь с дороги, такие, разэдакие негодяи-насильники! И дайте нам пройти, мы едем из Приэсы! Нам недосуг тут попусту развлекаться с вами! Прочь с дороги!

На что Санчо ответил:

– О принцесса и повелительница Вселенной и Тобоссо! Как ваше великодушное сердце может не смягчиться в восхищении чувств, видя, как преклоняются перед вашим возвышенным присутствием своим столпы странствующего рыцарства, чающие обрести милость Ваших высокопоставленных и высокочтимых особ!

Услышав это, другая из них сразу полыхнула:

– Эй ты, Джо, чтоб тебя разорвало на куски, эк ты насмешил мои фижмы! Посмотрите-ка, с чем теперь валят вальяжные сеньоры, чтобы насмехаться над бедными деревенскими женщинами, как будто мы здесь не приучены швыряться такими же колкостями, как они! Идите, ради бога, своей дорогой, господа, оставьте нас в покоея, пока живы и здоровы!

– Встань, Санчо, – сказал в этот момент Дон Кихот, – я уже вижу, что злая Фортуна, как бы я ни был зол, выбрала все пути, пытась всячески подпортить нам настроение и украсть любую отраду моей жизни, осквернить радость моей души, которая у меня во плоти. И ты, о трепет мужества, которого только можно желать, вершина человеческой доброты, единственное лекарство страждущего, измученного сердца, которое тебя обожает! Злой чародей преследует меня, этот негодяй застлал мои очи катарактами и слепотой, и только у одного меня среди всех он исказил и преобразил твой несравненый облик, превратил твою несравненную красоту в жалкий лик бедной поселянки, если и моё лицо не изуродовал подобными поползновениями, чтобы сделать его отвратительным в твоих зорких глазах, что я, не прекращая смотреть на тебя нежно и с любовью, отказываясь видеть в этом лишь покорность и преклонение, которые я испытываю по отношению к твоей красоте, со смирением, с коим моя душа поклоняется тебе!

Несколько секунд царило молчание.

– Чёрт возьми, что ты за кара небесная! – наконец ответила крестьянка, – Что я слышу? Твою трескотню! Отойди, исчадье, и пропусти нас, и мы будем весьма благодарны тебе за это!

Санчо резво отстранился и пропустил девку, довольный тем, что благополучно выпутался из этой мутной истории. Едва деревенская жительница, принятая за Дульсинею, оказалась на свободе, как, ужалив своего свиноходца жалом пики, которую она держала в руках, припустила через луг прочь по диагонали. И, поскольку свиноход как следует почувствовал острие пики, которое вдохновило его больше обычного и начал взбрыкивать задними ногами, так что вконце концов сбросил Дульцинею на землю; на что Дон Кихот, увидев ттакое непотребство, пошел поднимать её, а Санчо занялся подтяжкой седла, которое съхало на живот ослицы. Наконец он справился с седлом, и увидел, что Дон Кихот вознамерился поднять свою очаровательную госпожу на руки, чтобы снова усадить на ослицу, но его госпожа оттолкнула его, и поднявшись с земли, стремительно отошла на несколько шагов назад, и стремительно разбежавшись, ловко вскочила на круп ослицы, рассевшись на верхотуре совсем по-мужицки, отчего Санчо сказал:

– Господи! Святой Роке не обманул нас, госпожа наша хозяйка, куда более легкая на подъём, чем полевой ястреб, поколику может научить ездить верхом самого ловкого кордовца или мексиканца! Одним прыжком преодолела она заднюю луку седла, и теперь без шпор гонит лошадь, как свободная зебра. И её подрцужки, под стать ей, не отстают от неё; видишь, смотри, все они несутся по степи, как ветер небесный.

И это была абсолютнейшая правда, потому что, увидев Дульсинею верхом на лошади, все её подружки бросились за ней улепётывать, не поворачивая головы, пока не проскакали более чем пол-лье. Дон Кихот проводил их взглядом и, когда увидел, что они скрылись, повернувшись к Санчо, сказал ему:

– Я думаю, Санчо, что ты думаешь о том, как я плохо разбираюсь в чародеях! И посмотри, как далеко простираются их злоба и их злобный взгляд, и их злобная воля, которым они меня одаривают, потому что они хотели лишить меня радости, которую я должен был получить, увидев в их лице мою госпожу. В самом деле, я был рождён для того, чтобы быть эталоном всех несчастий и быть целью и мишенью, в которую устремлены все стрелы несчастья и позора. И ты должен быть постоянно на стрёме, Санчо, исхзодя из того, что эти предатели не довольствовались тем, что вернулись и преобразили мою Дульсинею, но вместо этого они превратили ее в абы что и вернули ей фигуру столь же низкую и уродливую, как у той деревенской жительницы, и вместе отняли у нее то, что принадлежит ей, как и всем знатным дамам, а именно приятный запах, потому что я всегда гуляю среди янтаря и среди цветов, а не затыкаю нос на скотном дворе. Потому что я сообщаю тебе, Санчо, что, когда я добрался до Дульсинеи на ее ослице, как ты говоришь, но которая показалась мне ослом, от неё исходил запах бакойц тошнотворный сырого чеснока, что чуть не сшиб меняс ног.