Michael Tempestigma – Идеальный кадр (страница 5)
Руки. Лежали вдоль тела, как и в лесу. Пальцы расслаблены, чуть согнуты.
Но на правой ладони, там, где вчера ничего не было, теперь темнело пятно.
Маленькое. Круглое. Чёткое.
Как будто въевшаяся грязь.
Юля поднесла фонарик ближе.
– Это не грязь, – сказала она тихо.
Миша наклонился.
На ладони, на самой коже, был выжжен – именно выжжен, аккуратно, ровно, как клеймо, – маленький крест.
Они переглянулись.
Юля подняла камеру. Щелчок. Щелчок. Крупным планом.
– Этого не было, – сказала она. – Я снимала руки. Я всё снимала. Этого не было.
Миша достал телефон. Набрал Голубева.
– Абонент недоступен.
Он убрал телефон, посмотрел на труп, на Юлю, на крест на ладони.
– Он знал, – сказал Миша. – Голубев знал, что это появится. Поэтому звал.
Юля молчала. Она смотрела на ладонь через объектив.
– Или поэтому, – сказала она, не оборачиваясь. – Или потому, что знал, что мы захотим это увидеть
Она опустила камеру.
– Миш. Это не могло появиться само.
– Знаю.
– Тогда что это?
Миша посмотрел на неё. В её прозрачных глазах было что-то, чего он не видел давно – может, с детства, с той поляны.
– Не знаю, – сказал он честно. – Но нам придётся это узнать.
В коридоре за стеной загудел холодильник. Или не холодильник. Может просто ветер.
Юля подняла камеру и сделала ещё один кадр.
Крест на ладони смотрел прямо в объектив.
Из морга они вылетели почти бегом.
Миша набирал Голубева всю дорогу до машины – абонент всё так же недоступен. Ни гудков, ничего. Просто выключен телефон.
– Адрес знаешь? – спросила Юля, залезая на пассажирское.
– Знаю. Год назад пили у него на дне рождения.
– Он тебя звал на день рождения?
– И тебя, но ты соня.
Машина рванула с места.
Голубев жил в старом районе, в хрущёвке с облупленной краской и вечно сломанным домофоном. Миша бросил машину у сугроба, они выскочили, вбежали в подъезд.
Третий этаж. Дверь обита дерматином, цифры отклеились, звонок не работал. Миша постучал кулаком.
Тишина.
Ещё раз. Громче.
– Голубев!
Никто.
Юля стояла сзади, сжимая фотоаппарат. Смотрела на дверь, на облупившуюся краску, на почтовый ящик, из которого торчали рекламные листовки.
– Миш.
Он обернулся.
– Пойдём, – сказала она. – Его тут нет.
– Откуда знаешь?
– Знаю.
Она развернулась и пошла вниз. Миша – за ней, матерясь под нос.
Они вышли из подъезда, обогнули дом.
И увидели его.
Голубев лежал у мусорных баков.
Не в луже крови, не в криминальной позе. Просто лежал на боку, скрючившись, как будто уснул в неудобной позе. Рядом – рассыпанный мусор, перевернутое ведро, чья-то старая куртка, вмерзшая в лёд.
Юля подбежала первой. Опустилась на корточки.
– Живой? – Миша уже был рядом, щупал пульс.
Голубев открыл глаза.
Один глаз почти заплыл, губа разбита, на лбу – ссадина. Но смотрел он не на них. Смотрел куда-то в небо, мутно, невидяще.
– Голубев! – Миша тряхнул его за плечо. – Ты слышишь?
Тот моргнул. Перевёл взгляд на Мишу. Узнал, кажется. Шевельнул разбитыми губами.
– Краснов, – прохрипел он. – Ты… видел?
– Видел. Что случилось?
Голубев попытался сесть, застонал, схватился за рёбра. Юля придержала его за плечи.
– Кто тебя?
Голубев посмотрел на неё. В его глазах, наконец, появилось что-то осмысленное. И страшное.
– Я не видел, – сказал он тихо. – Он сзади. Я даже… я шёл домой. Думал, успею поесть. А он…
Голубев замолчал, сглотнул.
–Он что-то сказал? – спросил Миша.
– Ничего. Он ничего не говорил. Он просто… – Голубев поднял руку, посмотрел на свою ладонь. – Он просто держал мою руку. Долго. И смотрел.