Michael Tempestigma – Идеальный кадр (страница 7)
– Чай будете?
– Вера Игоревна, – начал Миша. – Мы…
– Чай будете? – повторила она тем же тоном.
Миша закрыл рот. Кивнул.
Вера ушла на кухню.
Юля стояла в прихожей, рассматривая стену. Там висело оружие. Сай, тонфа, две катаны в ножнах. И ни одной фотографии.
– Она знает, – сказала Юля тихо.
Миша обернулся.
– Что знает?
– Всё. Про нас. Про тот день. Про то, что мы носим.
Миша помолчал.
– Уверена?
Юля пожала плечами. Подняла камеру, сняла оружие на стене.
Щелчок.
С кухни пахло чаем и ещё чем-то тёплым – может, пирогами. Странно. В доме, где живёт заведующая моргом, пахло жизнью.
Вера выглянула из кухни.
– Идите сюда. Садитесь. Он сейчас выйдет, расскажете всё.
Они пошли.
В комнате было чисто, просто, без лишнего. Книжный шкаф, диван, на подоконнике – никаких побрякушек, только один маленький камень. Гладкий, серый, как будто морем обточенный.
Юля села на диван. Миша рядом. Вера разлила чай по кружкам – обычным, без трещин, без отбитых ручек.
Из ванной донёсся шум воды, потом голос Голубева:
– Вер, там рёбра… кажется, трещина.
– Знаю, – крикнула Вера не оборачиваясь. – Потерпишь.
– А если нет?
– Значит, потерпишь.
Миша фыркнул. Юля спрятала улыбку в кружку.
Вера села напротив. Посмотрела на них своими серыми глазами – прямо, не мигая.
– Рассказывайте.
Миша открыл рот, но Юля его опередила.
– Мы нашли труп. В лесу. На теле – надпись. Hermann Hills. Сегодня в морге на руке трупа появился крест. Которого не было. Голубев нас вызвал, но мы опоздали. Он ушёл, оставил записку. А когда мы приехали сюда, нашли его у мусорки. И у него на руке – такой же крест.
Вера слушала молча. Не перебивала. Только смотрела.
– Вы видели, кто это сделал? – спросила она.
– Нет. Голубев говорит, он был сзади. Очнулся – тот сидел рядом и держал его за руку.
– Держал за руку?
– Да. И смотрел.
Вера помолчала. Потом встала, подошла к подоконнику, взяла в руки тот самый серый камень.
– Я знаю, кто это, – сказала она тихо. – Не лично. Но знаю.
Миша подался вперёд.
– Откуда?
Вера повернулась к ним.
– Десять лет назад ко мне приносили тело. Мужчина. Художник. Скульптор. На груди была вырезана буква. Одна. «Н». Мы тогда подумали – инициал. Не нашли, кто. Дело закрыли.
Она сжала камень в ладони.
– А через год принесли ещё одно. Женщина. На руке – такой же крест, как у вас сейчас на фото.
Юля замерла.
– Почему ты молчала?
Вера посмотрела на неё.
– Я не молчала. Я писала рапорты. Звонила следователям. Мне сказали – совпадение. Бывает.
Она положила камень обратно на подоконник.
– Не бывает.
Из ванной вышел Голубев. В мятом халате, с мокрыми волосами, с заклеенным пластырем лбом. Посмотрел на жену, на Красновых, на их лица.
– О чём вы?
Вера обернулась к нему.
– О том, что ты опять влез в историю, которая старше тебя.
Голубев хмыкнул, подошёл, сел рядом с ней, взял её руку. Она не отдернула.
– Я всегда влезаю, – сказал он. – Ты же знаешь.
Вера посмотрела на него. Долго. Потом перевела взгляд на Юлю.
– Снимай, художница, – сказала она тихо. – Снимай всё. Потому что если я права, это только начало.
Юля подняла камеру.
Щелчок.
Вера и Голубев сидят рядом. У него разбитое лицо. У неё – спокойные глаза. На стене за ними – катаны, которые никогда не применяли, но всегда готовы.
Щелчок.
Миша смотрел на этот кадр и думал: они выживут. А выживем ли мы?
Они вышли от Веры в половину второго ночи.
Лестничная клетка встретила их жёлтым светом, запахом чужих ужинов и тишиной. Дверь за спиной щёлкнула замком – Вера осталась внутри, с Голубевым, с его разбитыми рёбрами и своими катанами на стене.
Миша начал спускаться. Юля за ним, перешагивая через ступеньку.