Michael Tempestigma – Идеальный кадр (страница 4)
– Краснов, – голос в трубке был усталый, прокуренный. – Это Голубев. По вашему вчерашнему – с лесополосы. Вскрыли.
Миша напрягся.
– Что-то нашли?
– Нашли, – Голубев помолчал. – Слушай, тут такое… Я не могу по телефону. Приезжайте. И Краснову с собой бери. Она должна это увидеть.
Миша сжал трубку крепче.
– Что значит "должна увидеть"? Голубев, не темни.
– Я не темню, – голос эксперта звучал глухо. – Я просто не знаю, как это объяснить словами. Там… короче, приезжайте. Я до семи здесь.
Сбросил.
Миша посидел секунду, глядя на погасший экран. Потом встал, вышел в коридор.
Юля спала на диване – калачиком, носом в спинку. Плед сполз на пол, открывая худые лопатки под растянутым свитером.
Миша подошёл, сел на край дивана. Тронул за плечо.
– Юль.
Она не открыла глаз. Только шевельнулась.
– Сколько?
– Почти семь. Голубев звонил. Просит приехать в морг.
Она открыла глаза сразу – без сна, без мутности. Посмотрела на него.
– Что там?
– Не сказал. Сказал, ты должна увидеть.
Юля села, откинула волосы с лица. Помолчала.
– Запеканка есть?
– Осталась.
– Тогда я есть, потом едем.
Миша усмехнулся.
– Логично.
Она встала, натянула свитер, который за ночь стал ещё более мятым, и пошла на кухню босиком.
Миша смотрел ей вслед. Потом перевёл взгляд на окно, за которым догорал вечер.
Он не знал, что именно Голубев хочет им показать. Но что-то внутри уже начало зудеть – там, под рёбрами, где обычно зарождается страх.
Они вышли из машины в 19:15.
Морг встречал жёлтым светом в окнах и запахом формалина, который чувствовался даже на улице, если ветер дул в нужную сторону. Юля зябко повела плечами, поправила ремень фотоаппарата. Старый «Зенит» она оставила в машине – здесь работа только для цифры.
Внутри было тихо. Лампы гудели ровно, кафель блестел, пахло чистящим средством и ещё чем-то, к чему нельзя привыкнуть, сколько ни работай.
За стойкой никого.
– Эй, – позвал Миша. – Есть кто?
Из коридора вышел мужик в несвежем халате, с лицом человека, который видел слишком много и уже ничего не ждёт от жизни. Посмотрел на них равнодушно.
– К кому?
– Голубев вызывал, – сказал Миша. – Красновы.
Мужик моргнул. Потом полез под стойку, достал сложенный вчетверо листок, протянул.
– Голубева нет. Ушёл в семь. Велел передать.
Миша взял записку, развернул.
Почерк у Голубева был мелкий, врачебный, но читаемый.
Миша поднял глаза на мужика.
– А вы кто?
– Смотрящий, – мужик пожал плечами. – Я тут ночью сижу. Голубев сказал: придут – пустить должен буду. В первый бокс.
– Он объяснил, что там?
Мужик посмотрел на них долгим взглядом. Потом перевёл глаза куда-то в сторону коридора, откуда вышел.
– Я туда не заходил. Мне незачем.
Юля молча взяла у Миши записку, прочитала, вернула.
– Пойдём, – сказала.
Они пошли по коридору. Лампы гудели, кафель под ногами блестел, воздух становился плотнее с каждым шагом.
Первый бокс.
Миша толкнул дверь.
Глава 3 –
Дверь открылась с тихим шипением пневматики. Внутри было холодно…
Ровный белый свет заливал столы, инструменты, раковину в углу. Пахло железом, формалином и чем-то ещё – сладковатым, тошнотворным, отчего у Юли всегда начинало сосать под ложечкой.
Тело лежало на дальнем столе. Одно. Накрытое простынёй до подбородка.
Они подошли.
Миша откинул простыню.
Лицо было то же. Мужчина лет сорока, обычный, усталый. Глаза закрыты. На животе, чуть выше разреза, всё так же темнели буквы.
Юля включила фотоаппарат. Поднесла к глазам. Посмотрела в видоискатель.
– Ничего не изменилось, – сказала она. – Зачем он нас звал?
Миша молчал. Он смотрел на руки трупа.
– Юль.
– Что?
– Посвети сюда.
Она опустила камеру, направила фонарик туда, куда он показывал.