Michael Tempestigma – Хроники Спектра. Том 1: Сон и Тишина (страница 3)
Она посмотрела на него, и Дэвид почувствовал, как пол уходит из-под ног. Нет, буквально. Комната закружилась, витрины поплыли, и свет люстры померк, сменившись тусклым, зеленоватым свечением, исходящим откуда-то из углов.
Он стоял в том же месте, но комната была уже другой. Та же, но… заброшенная. Стекло в витринах было покрыто паутиной и пылью, а лица кукол под ним стёрты, испачканы грязью. Ковёр был истёрт до дыр, сквозь которые проглядывала гнилая древесина пола. Пахло пылью, тьмой и одиночеством.
Девочки нигде не было.
Сердце Дэвида заколотилось. Инстинкт, пробивающийся сквозь ватный туман в голове, кричал об опасности.
Он сделал шаг, и скрип половицы прозвучал оглушительно громко в гробовой тишине.
– Я иду искать! – крикнул он, и эхо унесло его слова в бесконечные лабиринты дома.
Ответа не было.
Он вышел в коридор. Тот тоже изменился. Обои свисали клочьями, обнажая чёрную плесень на стенах. Портреты почернели, на них едва угадывались силуэты. Воздух стал холодным и влажным.
Он побежал, не зная куда. Повороты сменяли друг друга, двери вели в одинаковые пустые комнаты с разбросанным гнилым хламом. Он уже не помнил, где выход. Он забыл, зачем вообще он здесь.
Он забыл
Остановившись перед зеркалом в золочёной раме, покрытой паутиной, он взглянул на своё отражение. Бледное лицо. Испуганные глаза. Он прикоснулся к щеке. Это было его лицо? Он знал его, но не мог назвать.
– Как тебя зовут? – прошептал он отражению.
Из глубины коридора, прямо у него за спиной, донёсся тихий, безрадостный шёпот: – Тот, кто ищет. Тот, кто играет. Больше ничего не важно.
Он резко обернулся. В конце коридора мелькнуло белое пятно – край платья – и скрылось за углом.
Он рванулся вперёд, но коридор удлинился, растянулся, как резиновый. Стены зашевелились, задышали. Он бежал, но цель не приближалась. В ушах стучала кровь, смешиваясь с одним-единственным вопросом, который стал маяком в нарастающем безумии:
Он влетел в очередную комнату – огромную, похожую на бальный зал с обвалившимся потолком. Посреди комнаты, на покрытом плесенью паркете, сидела та самая кукла, которую он поднял у входа. Она сидела ровно, смотря на него стеклянными глазами.
И тут, как удар током, в голову пришла обрывочная память. Не имя. Не лицо. Правило. Написанное чьей-то рукой в чёрном блокноте.
Он рухнул на колени перед куклой, хватая её дрожащими руками. Его пальцы нащупали розовую ленту в её волосах. Он дёрнул за неё, оторвал.
– Держи! – закричал он в пустоту, в холод, в надвигающуюся тьму, протягивая ленточку перед собой. – Это для тебя! Я принёс тебе подарок!
Тишина.
Затем лёгкий, скрипучий звук. Прямо перед ним, из ничего, материализовалась девочка. Она стояла, глядя на розовую ленту в его руке. В её пустых глазах что-то дрогнуло. Не эмоция. Скорее… интерес. Словно он нашёл правильный ход в сложной игре.
Она медленно протянула руку и взяла ленту. Её пальцы были холодными.
– Спасибо, – прошептала она без интонации.
Туман в голове Дэвида слегка рассеялся. Он всё ещё не помнил своего имени, но он помнил страх. И он помнил, что игра ещё не окончена.
– Во что играем дальше? – спросил он, и голос его больше не дрожал.
Девочка смотрела на ленту, перебирая её пальцами.
– В догонялки, – сказала она и подняла на него взгляд. И впервые в её глазах появился огонёк. Не добрый. А голодный. – Теперь ты водишь.
И прежде, чем он успел что-то понять, она развернулась и помчалась прочь, её белое платье мелькнуло в дверном проёме и исчезло.
Он остался один посреди разрушенного бального зала, с холодным потом на спине и с одним единственным, ясным как никогда, знанием.
Ему нужно бежать. Но не
Слова повисли в ледяном воздухе, и дом замер в ожидании. «Догоняй или умри». Это не было угрозой. Это было правилом. Новым, окончательным и бесповоротным.
Адреналин, острый и ясный, сжёг остатки ватного тумана в голове Дэвида. Он не вспомнил своего имени, не вспомнил, кто он и как здесь оказался. Но он вспомнил инстинкт выживания. Древний, животный, кричащий в каждом нервном окончании.
Он рванулся с места, вылетая из бального зала в тот же коридор. Но дом больше не играл с ним. Он не растягивался и не искривлялся. Он стал охотничьими угодьями.
Стены сомкнулись, стали уже, темнее. Плесень на них пульсировала, как живая. С потолка сыпалась штукатурка, и с каждым обвалившимся куском доносился тот самый детский смех – теперь резкий, дразнящий, полный мнимой радости.
Он бежал, не разбирая пути, прислушиваясь к легким, быстрым шажкам впереди. Они звенели по голому полу, теперь уже без ковров.
– Я тебя найду! – закричал он, и его голос сорвался на визгливую фальшь.
В ответ из комнаты справа донеслось:
–
Он рванул на звук, влетел в комнату – это была старая детская с разваленной кроватью и порванными обоями. Она была пуста. Но на подоконнике, как нарочно, лежала та самая розовая ленточка, которую он только что отдал.
Его сердце упало. Это была ловушка. Она водила его по кругу.
Верхний этаж был настоящим лабиринтом – узким, тёмным, с низкими потолками. Воздух был густым и спёртым, пахнущим пылью и чем-то сладковато-гнилым. Белое платье мелькнуло в конце длинной, тёмной галереи и скрылось за углом.
Он побежал, спотыкаясь о разбросанный хлам. Его дыхание стало хриплым, горло пересохло. Он понимал, что это не просто игра. Каждая секунда отсрочки давала ей силы, а его делала слабее. Дом высасывал из него всё, что осталось от его личности, оставляя лишь чистый, немыслимый страх.
Внезапно шаги перед ним смолкли.
Он замер, прислушиваясь. Тишина. Только его собственное сердцебиение, стучащее в висках, как молоток.
Из темноты перед ним медленно выплыла она.
Она не бежала. Она просто стояла, преграждая путь в конце коридора. Её платье больше не было ослепительно белым – на подоле проступили серые разводы, будто от пыли и времени. Её лицо было неподвижным, а глаза смотрели на него без всякого выражения. В руках она сжимала ту самую куклу.
– Ты медленный, – проговорил её голосок, но звучал он уже иначе – глухо, безэмоционально, как скрежет по стеклу. – Я устала ждать.
Она сделала шаг вперёд.
Дэвид отшатнулся. Позади него был только тупик – обвалившаяся стена и груда кирпичей. Пути к отступлению не было.
Он не догнал. Значит…
Она сделала ещё шаг. Расстояние между ними сокращалось.
Отчаяние перехватило горло. Он потянулся в карман, надеясь на чудо, и его пальцы наткнулись на холодный металл. Компас. Он выхватил его, не понимая, зачем. Стрелка бешено вращалась, не находя севера, залипая, снова срываясь в безумный хоровод.
Магнитная аномалия. Сильное поле.
И тут, сквозь панику, в его сознании всплыло ещё одно правило. Чужое, записанное в блокноте, которого у него больше не было.
Одиночество. Пустота.
Она была всего лишь одиноким, напуганным ребёнком, застрявшим в вечной игре. И её сила питалась вниманием, страхом, участием.
Он не мог догнать её. Он не мог убежать.
Но он мог перестать играть.
Он с силой швырнул компас в стену рядом с ней. Прибор с грохотом разлетелся на куски.
– Я не буду с тобой играть! – крикнул он, и его голос внезапно обрёл силу. Он закрыл глаза, вжался в стену, стараясь не видеть, не слышать, не участвовать. – Я не буду! Ты одна! Ты всегда будешь одна!