Миана Кафи – Тысяча лет до кофе (страница 3)

— Чего? — спросила Яга, заметив, что он замолк.

— Ещё они правды страшатся, — ответил Алёша тихо. — Ежели назвать их истинным именем — они силы лишаются.

Яга уставилась на него. Истинное имя? Она знала имена многих тварей, но чтобы это работало на таких...

— Уверен?

— Истинно так, — в его голосе не было ни тени сомнения. — Меня лучшие учили. Старшие Стражи. Те, кто ещё помнят, как мир выглядел до того, как люди огонь добывать научились.

Яга промолчала. Она помнила. Всё помнила: тот мир, ту боль, ту дверь, что захлопнулась за спиной. Но говорить об этом с первым встречным? Нет. Даже если этот первый встречный сейчас идёт в двух шагах и пахнет лесом и чем-то родным.

— Ладно, — сказала она, пряча голос. — Веди.

И пошла не оглядываясь, но слушая каждый его шаг.

***

Они вышли к оврагу, заросшему ольшаником, когда солнце уже клонилось к закату. Здесь болотное свечение становилось ярче, пульсировало чаще — будто живое. Будто под землёй билось огромное, нетерпеливое сердце. Яга остановилась на краю, вдохнула сырой, тяжёлый воздух и подумала: «Вот оно. Гнездо».

— Тута, — одними губами произнёс Алёша. — Внизу.

Яга кивнула, она тоже чувствовала эту сущность.

— Отойди, — приказала она. И не дожидаясь, шагнула к краю. Алёша не двинулся с места. Он смотрел, как её сутулая, древняя фигура застывает над самым оврагом, как седые космы шевелит ветер, как костяная нога уходит в сырую землю.

— Ты чего? — Алёша схватил её за руку. — Одна? Сдурела?

Яга так и встала, будто вкопанная, от неожиданности. Её — хватают? Ей — приказывают? Она хотела огрызнуться, но его пальцы — тёплые, живые, крепкие — сжимали её узловатую, старую руку так, будто она была чем-то ценным. «Сдурела», — повторила она про себя. — «Кажется, да».

Яга обернулась. Посмотрела на него в упор. Тем самым взглядом — тяжёлым, давящим, с тысячелетней усталостью и силой, способной размазать нахала по стенке. Алёша не отдёрнул руку. Не отвёл глаза.

— Пусти, — сказала она тихо.

Алёша не пустил.

— Вдвоём пойдём, — сказал он. — Моя охота. Мой дух. Я его выследил, я его и возьму.

— Ты его три дня выслеживал, — усмехнулась Яга. — И всё мимо прошёл.

Алёша не опустил глаза.

— Мимо — не мимо, — ответил он тихо. — А к тебе пришёл и с тобой не прошёл. Так что, стало быть, судьба.

Она хотела огрызнуться. Сказать: «Пусти, дурак, не твоя печаль». Но что-то в его голосе — та самая сталь, замешанная на упрямстве, — заставило её промолчать. Она вдруг поняла: он не отпустит. Даже если она прикажет. Даже если размажет по стенке.

— Ну смотри, — буркнула она, отводя глаза. — Только под ногами не путайся.

А про себя добавила: «И постарайся выжить. Дурак».

***

В овраге было темно и сыро. Пахло гнилью, болотной водой и чем-то сладковатым, тошнотворным. Это был запах твари.

Алёша двигался первым, его походка была мягкой, тихой, как у зверя. Яга шла следом, кряхтела, но про себя. И думала: «Откуда у такого распрекрасного столько ловкости? Лесной, что ли? Или нечистый? А причёска... Ну как? В кромешной тьме, а волосок к волоску. Тьфу ты, наваждение».

И сама себе завидовала, что не может спросить — гордость.

Тварь они увидели одновременно. Она сидела у корней старой ивы, сгорбившись, поджав под себя длинные, паучьи лапы. Издалека её можно было принять за человека, если бы не глаза, светящиеся в темноте болотным огнём, и не кожа, серая, склизкая, словно у только что вылупившегося птенца.

— Он, — выдохнул Алёша. — Беглец из Нави. Тот, что уже трёх человек высосал.

Яга кивнула, она чувствовала эманации твари — голод, злобу, отчаяние. Такие, как этот, по доброй воле не уйдут. Их загонять надо, как диких зверей.

— Как имя его? — спросила она шёпотом.

— Болотник, — ответил Алёша. — Обыкновенный. Но этот — с искрой. Он уже почти человеком стал.

Яга присмотрелась. И правда: в твари проступало человечье. Лицо, пальцы на лапах слишком длинные, но пальцы. И одежда из тины, водорослей, болотной мути. «Кем же ты был? — подумала Яга. — И кто тебя таким сделал?»

— Ежели дать ему ещё седмицу — он в кого-нибудь вселится, — сказал Алёша. — И тогда ищи ветра в поле. С человеком внутри он неуязвим станет.

— Знаю, — отрезала Яга. — Не вчера родилась.

— Я и не говорю, — примирительно поднял руки Алёша. — Просто... давай вместе. Я беру на себя правую сторону, ты — левую. Когда он рванёт — а он рванёт, я его огнём встречу. Ты заходишь сзади и...

— И что?

— И делаешь то, что умеешь лучше всех, — Алёша посмотрел на неё, и в его глазах не было ни капли насмешки. — Проводишь.

Яга сглотнула. Он говорил о её даре так просто, будто это было что-то обычное. Не страшное. Не отвратительное. Просто — то, что она умеет. Она хотела огрызнуться, сказать: «Ты не знаешь, о чём говоришь». Но не смогла. Потому что он смотрел на неё без страха. И впервые за тысячу лет она почувствовала: её не проклинают. Её просто принимают.

— Ладушки, — кивнула она. — Пошли.

***

Тварь рванула именно так, как предсказывал Алёша. В секунду, когда они пересекли невидимую границу, болотник вскинулся, зашипел и бросился на них с такой скоростью, что Яга едва успела отшатнуться.

Но Алёша уже был там. В руке его вспыхнул магический, синеватый, режущий тьму огонь. Тварь взвизгнула и отпрянула, заметалась, ища спасения.

— Именем твоим истинным заклинаю! — крикнул Алёша, и голос его гремел, как гром. — Болотник, беглец, пожиратель жизней! Стой!

Тварь так и замерла. Буквально застыла на месте, точно кто-то вбил её в землю. Из её глотки вырвался жалобный, почти человеческий стон.

Яга не стала ждать. Она шагнула и в руке её, откуда ни возьмись, явился посох. Тот самый, которым она провожала души тысячу лет. Простой, деревянный, гладкий от прикосновений. С рунами — такими древними, что их уже никто не помнил. Даже боги, наверное. Только она.

— Иди за мной, — сказала тихо. — Иди, не бойся.

И страшная, болотная тварь послушалась. Яга вдруг подумала: «Хоть кто-то меня не боится. Кроме него и этой. Может, я не такая страшная, как кажусь?»

Тварь посмотрела на неё. В её болотных, мутных глазах вдруг мелькнуло что-то похожее на доверие.

И шагнула.

Алёша стоял в стороне и смотрел, как Яга делает своё дело. Как она ведёт тварь к невидимой границе, как шепчет что-то успокаивающее, как прикасается посохом к её лбу и...

Тварь не исчезла. Она послушно легла к ногам Яги, свернулась, будто уставший зверь. Яга наклонилась, дотронулась до её холодного, мокрого лба и зашептала. Слова были древние, забытые, те, что шепчут только мёртвым. Тварь вздохнула в последний раз — легко, свободно и уснула.

— Погоди, — сказала Яга, глядя на неё. — Скоро Калинов мост. Я провожу, а пока поспи.

Яга обернулась. Глаза её были сухими, но в глубине их горело что-то — то ли усталость, то ли свет.

Алёша подошёл ближе. Остановился в шаге.

— Тяжко? — спросил он просто.

— Каждый раз как душу вынимают, — ответила она тихо.

Он кивнул. Не полез обнимать, не вытирал несуществующих слёз. Просто стоял рядом.

— Пойдём, — сказал он. — Отдохнуть надобно.

— Пойдём.

Они пошли обратно через лес. Впереди — она, чуть прихрамывая, но стараясь не показывать боли. Сзади — он, с идеальной причёской и глазами, полными тоски.

Лес был тёмен. Только редкие лучи уходящего солнца резали сумрак, выхватывая корни, камни, прелую листву. Яга шла быстро, почти бежала. Злая на себя. На ногу — старая кость, вечно не вовремя. На то, что при нём, при этом... красавчике, позволила себе раскиснуть.

— Размякла, старая, — бормотала она себе под нос. — Довела до слёз какая-то тварь. А он смотрел. Теперь вот думает, что ты не железная. А ты железная. Ты — Яга.