Миана Кафи – Тысяча лет до кофе (страница 2)

Она подплыла к Алёше, под восторженный гомон за спиной, как лебедь к заросшему пруду, и, не обращая ни малейшего внимания на Ягу, томно проворковала:

— Ты такой красивый... А есть у тебя кто?

Яга затихла, ожидая реакции, словно ей было важно, что он ответит.

Алёша даже не повернул головы. Его профиль оставался безупречным, голос спокойным, но в нём вдруг прорезалась такая ледяная уверенность, что Яга невольно поёжилась:

— Есть у меня внутри демон тысячелетний, который нынче на волю просится. Хочешь познакомиться?

Красавица исчезла быстрее, чем нечисть от ладана. Только эхо её шагов ещё секунду стучало по деревянному полу, а потом стихло.

Алёша проводил её равнодушным взглядом, повернулся к Яге и вдруг, будто спохватившись, снова поправил волосы, жест вышел каким-то детским, почти извиняющимся.

— Нет у меня никакого демона, — сказал он тихо. — Я просто... не люблю, когда лезут без спросу.

Яга моргнула. Потом ещё раз.

— Это правда?

— А что? — он пожал плечами. — Сработало же.

— Врёшь?

— Немного, — признал он. — Но ей-то откуда знать?

И Яга, сама от себя не ожидая, фыркнула. А потом — о ужас! — Коротко, хрипло, но искренне рассмеялась.

— Неисправим ты, — сказала она.

— Надеюсь на это, — ответил он и пододвинулся ближе. — Так на чём мы остановились? Ах да, ты собиралась поведать мне, каково это — быть легендой.

Яга смотрела на него и не верила своим глазам. Он что, взаправду? Ему правда интересно? Или просто морочит голову?

Но в его глазах не было ни насмешки, ни страха, ни брезгливости. Только живое, тёплое, почти детское любопытство. И ещё — уверенность человека, который знает, чего хочет. И который, кажется, только что понял, что хочет именно её разговора, её внимания, её присутствия.

Она снова поднесла кружку к губам, сделала глоток. Горечь обожгла горло, но вслед за ней снова пришло то странное тепло. И она вдруг поняла, что этот вкус — этот горький, терпкий, ни на что не похожий вкус — теперь навсегда будет связан с этим мгновением. С его появлением, его улыбкой, его словами о её глазах.

— Ладушки, — сказала она неожиданно для самой себя. — Садись. Поведаю.

Алёша просиял и, уже без всякой неловкости, уверенно устроился рядом.

Хозяин заведения за стойкой довольно кивнул и налил себе чего-то покрепче. Знал старый: его новое варево только что стало свидетелем чего-то важного. Чего-то, о чём будут рассказывать у костров через сотни лет.

Хотя тогда он ещё не знал, насколько важного. Не знал, что этот горький напиток, через тысячу лет, станет для этой самой колдуньи единственной ниточкой, связывающей её с этим днём. С этим нелепым, драматичным, но таким уверенным в своей правоте парнем, который только что вошёл в её жизнь и перевернул всё.

Но то потом.

А пока сидели они в задымлённой корчме «У Перепутья», пили горький, обжигающий кофейный отвар, и Яга впервые за тысячу лет чуяла, как внутри неё что-то оттаивает.

Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы понять: её старая, холодная, окаменевшая душа снова может чувствовать.

И виной тому — нелепый красавец с идеальной причёской и глазами, полными тоски, которая, кажется, только что тоже начала таять.

Глава 2. Первая охота.

Утро встретило их сырой, продроглой стужей и запахом гнилой листвы. Яга со скрипом выбралась из-под еловых лап, где скоротала ночь. Первым делом приложилась к глиняной фляге. Глоток горького отвара обжёг горло, она поморщилась и сплюнула в сторону:

— Тьфу ты, отрава... Или это я вчера такое увидела, что теперь ни смыть, ни забыть.

Она ещё не до конца проснулась, когда память услужливо подсунула вчерашнее: его голос, его улыбку, его дурацкое предложение охотиться вместе.

— Сдурел, поди, — пробормотала она тогда.

А сейчас поймала себя на том, что ждёт этой охоты. Ждёт встречи с этим нелепым, драматичным, но таким... настоящим.

Яга тряхнула головой, прогоняя наваждение. Никогда она никого не ждала. И не собиралась. Только вот взгляд всё равно уходил к тропе, а уши ловили каждый шорох.

— Дурь, — прошептала она себе под нос. — Лесная дурь.

Алёша сидел на поваленном стволе в двадцати шагах и делал вид, что не косится на неё. Его светлые, почти белые, как лунь волосы уложены с той же тщательностью, прядь к пряди, будто не на голой земле ночевал, а на пуховой перине в княжеском тереме. Яга хмыкнула, отвернулась:

— И как у тебя, лешачья порода, волос на волос?.. — но спрашивать, конечно, не стала. Подумаешь, очень надо.

Он поправил прядь, само собой, машинально. И вдруг усмехнулся невесело. Вчера в корчме, когда брякнул про охоту, думал — Яга пошлёт его в чащу без дороги. А она взяла и согласилась. Странная. Страшная. И такая... живая. Он спохватился, что улыбается, и сразу одёрнул себя — не затем он здесь. Он здесь, чтоб сбежавших тропить. А улыбки — потом. Никогда.

— Долго ты там будешь возиться? — крикнул он, не оборачиваясь. — Дух за ночь мог уйти ещё дальше.

— Млад ещё меня, старую, учить, — буркнула Яга, но поднялась. Кряхтя, припадая на костяную, побрела к нему. Нога ныла — аж до костей.

— К дождю, что ли... Или к беде, — добавила тихо, чтобы не услышал.

А сама подумала: «Или к тому, что сердце оттаяло, а кости-то старые, не привыкли»

Алёша повернулся. Посмотрел на неё. Вчера в корчме он смотрел иначе — растерянный, восторженный, мальчишка. А сегодня сегодня в его глазах была та самая уверенность, спокойная, лютая. Уверенность ловца, который знает своё ремесло, от которой у жертвы подкашиваются ноги. Он не играл, он действительно знал, что делал. Яга вдруг подумала: кого же это она вчера пожалела?

— Как нога? — спросил он коротко. — Болит?

Яга опешила. Никогда — слышите? — никогда никто не спрашивал её, как она, не болит ли, жива ли. Даже она сама себе такого не говорила.

— Не твоя забота, — буркнула она. Хотела добавить «отстань», но язык не повернулся. И это было страшнее любой нечисти.

— Стало быть, болит, — кивнул Алёша и, прежде чем она успела возразить, вытащил из-за пояса небольшую холщовую торбочку. — На-ко вот. Трава-большеголовка. На ночь приложишь — полегчает.

Яга уставилась на торбочку, потом на него. Трава-большеголовка росла только в самых гиблых болотах, и добывать её было делом хлопотным и опасным. Откуда у этого франта с идеальной причёской такая редкость?

— Ты... — начала она.

— Знаю я, что это такое, — перебил Алёша. В голосе — сталь. Та самая, от которой у Яги вчера что-то оборвалось внутри. — И ведаю, что тебе пригодится. Бери, не ломайся.

Она хотела огрызнуться. Но вместо этого просто взяла. Пальцы её, скрюченные, узловатые, тысячелетние, на одно мгновение встретились с его пальцами — тёплыми, живыми, чужими и такими родными. Она отдёрнула руку будто от огня. Быстрее, чем хотела. Быстрее, чем надо. А сердце грохнуло так, что он, наверное, слышал.

— Ну, пошли, — сказала она грубо, слишком грубо, чтобы никто не догадался. — Показывай, куда твой след ведёт. А сама подумала: «Куда ж он меня заведёт, лешачья порода... И почему мне уже всё равно?»

***

Они шли лесом уже третий час. Алёша двигался легко и бесшумно — неожиданно для человека, который вчера едва не разбил себе голову о притолоку. Он то и дело останавливался, присаживался на корточки, разглядывал какие-то невидимые для Яги знаки на мху и коре деревьев.

Яга молчала, но наблюдала внимательно. В нём было что-то, что не вязалось с его неловкостью. Уверенные движения, острый взгляд, мгновенная реакция — таких охотников она встречала редко. И тем более странно было видеть это в человеке, который спотыкается на ровном месте.

— Тут, — сказал он наконец, останавливаясь у старого, полуистлевшего пня. — Видишь?

Яга прищурилась. На пне — след. Слабая, болотная искра. Так светятся только те, кто уже одной ногой в Нави. Обычный человек прошёл бы мимо. Да она сама едва разглядела. А он вёл по этому следу три часа. Не сбиваясь. Яга вдруг подумала: «Да кто ж ты такой, бесово семя? И откуда ты знаешь дорогу в мою сторону?»

— Вижу, — кивнула она. — Тварь недалече. Часа два, не боле.

— Три дня гнался, — усмехнулся Алёша. — А с тобой за полдня нашёл.

— Не льсти, — буркнула Яга. — Ты в прошлый раз не по тому следу пошёл. Три дня плутал, пока до корчмы добрался. А туда же — охотник.

— Не по тому, — согласился он без тени обиды. — Зато теперича по правильному.

Она покосилась на него. В профиль даже лучше, чем спереди. Челюсть такая, что точильный камень завидует. Нос словно у княжича. Ресницы светлые, длинные, тень от них на щеках лежит. Яга поймала себя на том, что разглядывает, и мысленно отвесила себе подзатыльник: «Ты зачем сюда пришла, старая? Любоваться? Охотиться надо. На зверя. А не на... это».

— Дальше — осторожно, — сказала она, делая вид, что всё утро не разглядывала его профиль. — Тварь непростая. Чует охотников. Подойдём слишком близко — уйдёт в землю. И ищи тогда ветра в поле.

А сама подумала: «Ветра в поле... Или дурака с идеальной причёской. Тоже не сыщешь»

— Знаю, — кивнул Алёша. — Я с такими уже встречался. Они огня страшатся и железа. И ещё...