Миана Кафи – Тысяча лет до кофе (страница 1)

Тысяча лет до кофе

Глава 1. Вкус первой встречи.

Корчма «У Перепутья» стояла на том самом месте, где сходились дороги из трёх миров: людского, лесного и пограничного. Место гиблое и одновременно спасительное — кто искал смерти, тот её здесь находил, кто искал ответов — тоже мог рассчитывать на удачу. Если, конечно, умел правильно задавать вопросы.

В горнице гомон, чад, духота. Пахло так, как пахнет только в местах, где собираются те, кому некуда податься опричь этого порога. Ароматы хвойного варева, жареной дичи ну, трухлявых трав. И всё это замешано на чём-то древнем, исконном, от чего у простого смертного уже на входе мутнеет в очах, голова кругом, а душа в пятки уходит, едва порог переступит.

Яга сидела в самом тёмном углу, вжавшись спиной в бревенчатую стену, и мрачно помешивала свой напиток. Наваренные ею самой коренья давали привычную горечь, успокаивающую, как старая боль, к которой привыкаешь настолько, что без неё уже не можешь.

Она не любила это место. Слишком много глаз, слишком много языков, слишком много тех, кто знал её в лицо и норовил заговорить. Но иногда приходилось захаживать и сюда. Информация текла здесь быстрее, чем кровь из раны неудачливого охотника.

Сегодня она была особенно не в духе. Нога ныла сильнее обычного — к дождю, что ли? — а последний заказ оказался пустышкой: вместо опасного беглеца из Нави она полдня гонялась за обычным лесным духом, который просто заблудился и не знал, как вернуться домой.

— Эй, красавица!

Яга подняла глаза. За стойкой стоял тот самый, легендарный. Никто не знал его настоящего имени, да и не спрашивали. Говорили, он сам Велес в отпуске, говорили, что он просто древний маг, которому надоело воевать и захотелось покоя. Он не подтверждал, но и не опровергал. Просто смешивал диковинные зелья да угощал всех, кто осмеливался пробовать.

— Красавица, иди сюда! — махнул он рукой, сверкнув хитрыми глазами.

Яга нахмурилась, но любопытство пересилило. Она поднялась, прихрамывая сильнее обычного, и подошла к стойке.

— Чего тебе?

— А не хочешь ли первой стать? — подмигнул он, выставляя перед ней маленькую глиняную кружку. Внутри плескалась тёмная, почти чёрная жидкость, от которой шёл такой густой и незнакомый аромат, что Яга невольно принюхалась.

— Это что?

— Моё новое твореньице, — корчмарь довольно потёр жилистые руки. — Намедни купцы с югов приплыли, привезли зёрна диковинные. Зёрна чёрные, маслянистые, пахнут жареным хлебом и горечью. Там у них, сказывают, эти зёрна жарят на сковороде, потом мелют в жерновах, али в ступе. С виду пережжённые, а растолчёшь и дух идёт густой, терпкий, не то травами, не то землёй, не то самым утром, да на всю пристань. Кипятком зальёшь и накрывает волной бодрости, будто сам леший по пятам гонит: спать некогда, работать в мочь. Пьют нахлёбку эту вместо воды — и бодрые ходят, и глаз вострый. Я и давай сам варить. Вроде получилось.

— Вместо воды? — Яга скривилась, брезгливо дёрнула плечом. — Дикари.

А сама покосилась на кружку: дымок идёт, пахнет чем-то незнакомым, тревожным... вкусным. «А вдруг и правда бодрит? — мелькнуло в голове. — Да ну, тьфу. Не для нас это, не по-нашему». Но нос всё равно потянул воздух.

— Может, и дикари, — корчмарь не обиделся, даже ухом не повёл. — Да пахнет-то как! Чудный дух, травяной, древесный. Ты понюхай, не бойся. Яга скривилась, но носом повела. Корчмарь тут же пододвинул кружку. — Давай, Ягуленька, рискни. Не впервой тебе зелья странные пробовать.

— А ну как отрава? — спросила Яга, косясь на кружку.

В голосе был не страх, а вызов. Корчмарь даже бровью не повёл.

— Тогда в легенды войдёшь, — ухмыльнулся он, сверкнув щербатым зубом. — Скажут: была Яга, да жизнь за науку положила.

Яга фыркнула, но кружку не отодвинула. Даже руку протянула. Потому что от такого довода даже тысячелетняя колдунья не могла отказаться.

— Нашёлся остряк, — буркнула она и взяла кружку в руки — та оказалась обжигающе горячей. Поднесла к губам. пригубила и...

Дверь корчмы с грохотом распахнулась.

На пороге стоял он.

Высокий, плечи — косая сажень, волосы светлые , почти пепельные, как первый снег, но уложены с такой тщательностью, будто он только что вышел из рук искусного брадобрея, будто не по лесу скакал, а с княжеского пира сбежал. Одежда из мягкой дорогой ткани, но чуть примята. По всему видно, не нашенская. Сапоги — хоть выжми. А в глазах надрыв и драма, вечная мука и омутная тоска. В столичном театре за такую игру пять царевен в обморок хлопнутся, а лицедеи в столичном балагане удавились бы от зависти.

— Ушёл! — выпалил незнакомец, обращаясь сразу ко всему залу. — Он ушёл!

Гомон мгновенно стих. Все головы повернулись к двери.

— Я шёл по следу три дня! Три! — голос его надрывался, руки летали, того гляди светильник сшибут. — И тут — хлоп! — след пропал. А вместо него — другой. Я думал, лешачья порода, раздвоилась, хитрая морока! А оказалось-то что? Перепутал я, дурак, гнался за чужим убегушем!

По залу прокатился смешок. Кто в кулак хмыкнул, кто башкой покачал, мол, знаем таких. Незнакомец, кажется, только сейчас заметил, что стал центром внимания. Он растерянно огляделся, поправил выбившуюся из прически прядь, шагнул вперёд и споткнулся о порог.

— Чёрт! — выдохнул он, едва не врезавшись головой в притолоку.

Кто-то хмыкнул громче, кто-то уже откровенно засмеялся. Но незнакомец, вместо того чтобы смутиться, просто выпрямился, отряхнул рукав и с достоинством, будто ничего не произошло, направился к стойке. В его походке чувствовалась уверенность человека, который привык, что мир подстраивается под него, а не наоборот.

Яга проводила его взглядом и, сама не заметив как, сделала глоток.

Горечь обожгла горло. Густая, терпкая — хоть давись. Но вслед за ней пришло диковинное: будто тепло разлилось по груди, будто кто-то бережно расправил там, внутри, измятый комок бумаги. Будто в самой тёмной глубине её тысячелетней души зажёгся крошечный, несмелый, но живучий огонёк.

Она так и застыла с чашкой в руке у лица, забыв про горечь и вообще про всё.

Незнакомец тем временем уже подошёл к стойке и встал рядом, даже не взглянув на неё. Сделал знак хозяину заведения, тот молча поставил перед ним кружку с чем-то покрепче.

— Три дня, — сказал он скорее себе, чем кому-то. — Три дня погони. И всё впустую.

— Бывает, — ответил корчмарь философски.

— Не бывает, — отрезал незнакомец. В его голосе вдруг прорезалась сталь, которой Яга совсем не ожидала от этого драматичного красавца. — Не должно бывать. Я не таков, чтобы ошибаться.

Он поднёс кружку к губам, и едва отхлебнув, скользнул взглядом в сторону, и только тогда наткнулся на неё... и поперхнулся, брызнув напитком во все стороны.

Смотрел долго. Очень долго. Так, будто видел перед собой не старую горбатую колдунью с костяной ногой и седыми космами — а что-то совсем другое. Что-то, чего за тысячу лет не разглядел никто. Даже она сама.

— А у тебя... — сказал он медленно, и голос его вдруг потерял всю театральность, стал тихим, почти нежным. — Глаза у тебя красивые. Очень.

Яга вытаращилась на него так, что костяная нога чуть не отвалилась. Даже дышать перестала. Только глаза ушли в самую глубь, где что-то больно и сладко оборвалось.

— Как у той совы, что живёт в дупле старого дуба, — продолжил он, не отводя взгляда. — Мудрые. И такие тёплые.

Тысячу лет никто ей не молвил: «А глаза-то у тебя есть». И уж тем более — «красивые». От неё шарахались, крестились, плевали через левое плечо. Детвора за юбки матерей пряталась. Взрослые отводили взгляды.

А этот... этот смотрел.

— Ты... — начала она растерянно, и голос её, привыкший рычать и приказывать, вдруг дрогнул. — Ты меня видишь?

Секунда, и чары рассеялись. Яга фыркнула, свела брови к переносице, зыркнула так, что фонари моргнули. Взяла голос в кулак, распрямила спину.

— Тьфу ты, лешачья порода! Чё уставился? Глаза видел? Ну видел и забыл. А то размечтался тут, раскрасавчик эдакий. Ты мне тут шарманы не разводи. Нашёл кого разглядывать.

Он криво улыбнулся, но в глазах — ни капли смеха.

— Вижу, — голос сел, будто он сам только что это осознал. — И сам не знаю, как мне с этим жить дальше. Потому что ты первая, кто не прячет взгляд. А я первый, кто видит твой. И не рычи. Глаза у тебя и правда красивые. И ты это уже знаешь. Так что смирись.

Хозяин заведения за стойкой довольно крякнул и принялся протирать кружку, делая вид, что его тут нет.

Яга смотрела на этого нелепого, драматичного, споткнувшегося о порог, но такого... настоящего... и чувствовала, как внутри неё, в том самом углу, где только что зажёгся огонёк, что-то начинает медленно, очень медленно, оттаивать.

— А чупрына у тебя, — буркнула она, пряча смущение, — дурацкая. Слишком идеальная. В нашем лесу так не ходют. Леший засмеёт.

Он звонко и открыто рассмеялся, совсем не так, как смеются в этом зале, где каждый звук пропитан горечью и усталостью.

— Это ты ещё не видела, как я по деревьям лазаю, — ответил он.

Он уже открыл рот, чтобы продолжить, как вдруг рядом с ним материализовалась... она.

Настоящая красавица. Таких в корчме «У Перепутья» отродясь не водилось — слишком холёная, слишком дорого одетая, слишком самоуверенная. В руках она держала небольшую серебряную флягу, от которой пахло чем-то терпким и явно очень благородным.