Миана Кафи – Строки, которые нельзя стереть (страница 8)

— Иногда мне кажется, что я живу в идеальном мире, который я сама придумала.

— И что в этом плохого?

— Ничего, — Алёна провела пальцем по краю чашки. — Может, у нас просто ещё не прошёл медовый месяц, — пошутила Алёна, хотя в этой шутке слышалась и настоящая растерянность — сама мысль о том, что идеальная гармония может быть не наградой, а просто фазой, которая рано или поздно закончится, отозвалась в ней странным холодком.

— Гхм, ну и дела, — протянула Марина, качая головой. — И как такое возможно, чтобы так долго жить вместе и ни разу не столкнуться интересами?

— Мне нечего сказать, пока всё хорошо. Но иногда, знаешь, немного жутковато. — Она понизила голос, будто делилась чем-то, что не собиралась произносить, но не смогла удержать. — Иногда, ну, в самый пик физического и эмоционального напряжения у него глаза светятся в темноте. А после, не всегда, но бывает, он вдруг замирает буквально на несколько мгновений, — и это выглядит так, будто он куда-то исчезает, а потом возвращается, как ни в чём не бывало.

Марина поёжилась, обхватив плечи ладонями, будто вдруг просквозило из приоткрытой двери.

— Жуть какая, — прошептала она, чуть качнув головой. — Я бы, наверное, не выдержала. Каждый день ждать, что вот сейчас он замрёт, а потом вернётся… Мне бы этого хватило, чтобы каждую ночь прислушиваться, дышит ли он.

— А я привыкла, — пожала плечами Алёна, хотя в глубине этой фразы жила лёгкая, едва уловимая неуверенность. — Мне вообще грех жаловаться, Марин. Я в моём возрасте даже не смела мечтать о том, чтобы почувствовать себя желанной. А тут я не просто… я… — она замялась, подбирая слово, — я и подумать не могла, что в моём возрасте можно получать столько удовольствия от одной только близости. Раньше это было что-то вроде обязанности, галочка в списке дел. Теперь это единственное, ради чего хочется, чтобы ночь наступила поскорее.

— Ну, раз тебе хорошо, значит, всё хорошо, — сказала она наконец, поднимаясь со стула. — Я побегу, если честно. Вадим обещал забрать детей из бассейна ещё час назад, а наверняка опять залип в телефон и забыл, что вообще-то это он сегодня в ответе за всё.

Они обнялись на прощание и Марина на ходу ещё добавила:

— Если у тебя всё хорошо, не ищи в этом плохое. Иногда мы просто заслуживаем счастья.

И ушла той же лёгкой походкой, с которой пришла, хлопнула калиткой, помахала кому-то невидимому и скрылась за соснами.

Алёна вспомнила утро того дня, когда уходила из старого дома. Как собирала вещи, как младший хватался за её юбку, как старшая молча смотрела в окно, а Сергей сидел на кухне, пил кофе и листал новости. Она тогда думала: «Почему же мне так пусто? Почему я не хочу просыпаться?» И у неё не было ответа. Только чувство, что она исчезает, растворяется в этом доме, в этом браке, в этих днях, которые слились в один длинный серый комок.

Она ещё долго сидела на кухне одна, глядя на две пустые чашки, и в груди разливалось странное, многослойное чувство — благодарность, смешанная с лёгкой тревогой, которую она не могла толком объяснить даже себе самой. Слова соседки крутились в голове, цеплялись друг за друга, складывались в узор, который не хотелось разглядывать слишком пристально.

Она подошла к окну, Элиан уже забрал детей с их занятий и они веселились в саду — старшая учила младшего строить башню из ракушек, собранных утром на берегу, и он то и дело её разрушал, с восторженным визгом, а она делано сердилась и начинала строить заново. Обычная, живая, немного хаотичная возня двух детей, которым не нужны были ни идеальные шторы, ни идеальный ужин — им нужна была только эта минута, эта башня, этот смех.

Из мастерской донёсся мерный звук — Элиан уже спокойно и без спешки шкурил что-то деревянное. Алёна прислушалась к этому звуку, как к музыке, которая давно стала частью дома, частью самой жизни.

Она вдруг ощутила такую острую, почти неприличную по силе благодарность, что на глаза навернулись слёзы.

Она никогда не думала, что её жизнь может быть такой. Что однажды она будет стоять у окна собственного дома, слушать, как муж работает в соседней комнате, смотреть, как дети играют в саду, и чувствовать себя так хорошо.

Она вытерла глаза тыльной стороной ладони, улыбнулась своим мыслям.

Где-то в глубине помещения тихо зазвучала мягкая, ненавязчивая мелодия, будто дом действительно понимал, что ей нужно именно сейчас. Алёна прошла в гостиную, опустилась в кресло у окна и позволила себе просто посидеть несколько минут, слушая музыку, звук моря за стеклом и мерный стук инструментов из мастерской, — три звука, сплетённые в один, который она теперь называла своей жизнью.

Спустя какое-то время в гостиную заглянула дочь, раскрасневшаяся от беготни, с ракушкой в кулаке.

— Мам, смотри, что я нашла! Папа сказал, что такие ракушки редкие, называются как-то по-умному, я забыла.

— Покажи, — Алёна протянула руку, и дочь вложила в её ладонь маленькую, почти прозрачную ракушку с розоватым отливом.

— А ты знаешь, почему они розовые? — спросила дочь, не дожидаясь ответа. — Папа сказал, это потому что они живут глубоко-глубоко, где солнце почти не достаёт, и им приходится самим создавать свой цвет.

— Это красиво, — сказала Алёна с искренним интересом разглядывая находку. — Хочешь, поставим её на полку в твоей комнате, рядом с остальными?

— Хочу! А ещё папа обещал сегодня показать нам, как оживают старые часы. Он их чинил всю неделю, говорит, сегодня закончит.

— Значит, вечером будет представление, — улыбнулась Алёна, взъерошив дочери волосы.

Дочь умчалась обратно в сад, а Алёна ещё какое-то время сидела в кресле, слушая, как дом дышит вокруг неё.

Позже она подошла к Элиану сзади, обняла его за пояс, прижалась щекой к его спине.

— Что случилось? — спросил он, не оборачиваясь, будто почувствовал перемену в её настроении раньше, чем она сама успела её осознать. — Тебе сегодня грустно?

— Ничего, — ответила она. — Так. Просто.

Он обнял её, уткнувшись носом в её волосы, и она почувствовала, как его тело дрожит от напряжения, которое он не мог отпустить.

— Я понимаю, ты привыкла, что не бывает идеально, — голос Элиана звучал негромко, чуть убаюкивающе. — Ты думаешь, что нормально дарить заботу тем, кто этого даже не замечает. А когда заботятся о тебе, ждёшь какой-то подоплеки. Ты сомневаешься в реальности, потому что между нами нет конфликтов. Но дело не в этом. Просто нам не нужно ничего доказывать друг другу. И это не странно, что тебя не оценивают, а просто любят.

— Ты слышал наш разговор? — спросила она.

— Нет, — ответил он. — Но я чувствую, когда тебе грустно. Особенно когда ты молчишь.

Глава 4

В этом доме никогда не звонил будильник, комната просто постепенно наполнялась светом. Алёна приоткрыла глаза ровно за минуту до того, как свет стал достаточно ярким.

Элиан уже не спал: он лежал на боку, опершись на руку, и не отрывал от неё взгляда. Про себя она окрестила это его внимание «утренним отчётом»: казалось, он старательно подмечал каждое её движение, каждый оттенок пробуждения, будто стремился сохранить этот миг в памяти до мельчайшей подробности.

— Сегодня четверг, — произнёс он, не тратя слов на приветствие. — У Лизы кружок рисования перенесли на десять — воспитательница вчера сообщила в чате группы. Я уже настроил будильник на полчаса раньше.

— Ты и родительские чаты читаешь? — Алёна улыбнулась, неторопливо потягиваясь.

— Держу руку на пульсе всего, что связано с тобой и детьми. Это вовсе не требует усилий.

— А у меня на это уходят целые часы, — вздохнула она. — Постоянно кто-нибудь пришлёт трёхминутное голосовое — мол, сменку забыли положить.

— Я прогоняю их через расшифровку, оставляю лишь суть. Показать?

— Может быть позже — рассмеялась она и потянулась к нему, обнимая за шею. — Хочу ещё хоть десять минут полежать здесь, в этой кровати, где нет ни чатов, ни воспитательниц.

Он притянул её к себе, и она ощутила привычное тепло его тела, ровное дыхание, размеренный ритм сердца под ладонью — тот самый, что давно перестал быть предметом раздумий: разбирать счастье на части казалось ей чем-то неправильным, почти святотатственным.

Утро катилось по привычной колее: завтрак вновь совпал с потаённым желанием Алёны — омлет с зеленью, о котором она никому не обмолвилась; затем потянулись сборы детей. Тёма, как всегда, отличился: натянул один носок в горошек, а другой в полоску, и на все уговоры сменить упрямо мотал головой, провозгласив такой ансамбль «своим личным стилем». Тут же вспыхнула небольшая стычка с Лизой — девочка наотрез отказывалась закреплять бант: по её убеждению, он «выглядел как у маленькой», хотя ещё вчера числился в фаворитах.

— Мам, а можно я сегодня не буду заплетать косу? — спросила Лиза, придирчиво разглядывая себя в зеркале прихожей.

— Можно, — ответила Алёна, присаживаясь на корточки, чтобы поправить ей рюкзак. — А что не так с косой?

— Она детская, — отрезала Лиза с той непререкаемой интонацией, какую умеют выдавать только шестилетние. — Я хочу как у тебя. Распущенные.

— Хорошо, — Алёна улыбнулась, вытащила резинку из её волос и пропустила пальцы сквозь мягкие пряди, распуская их. — Только имей в виду: к вечеру они превратятся в воронье гнездо.

— Мне всё равно, — гордо заявила Лиза и отправилась искать брата, у которого, судя по звукам из коридора, назревал новый конфликт с носками.