Миана Кафи – Строки, которые нельзя стереть (страница 7)

Она на секунду замолчала, будто прислушиваясь к дому.

— Знаешь, — добавила она уже тише, — самое странное не в том, что он всё делает. А в том, что мне больше не нужно просить дважды. Не нужно напоминать. Не нужно уговаривать или подбирать особые слова, чтобы в итоге сделать всё самой. Просто думаешь и оно уже случается.

Марина медленно кивнула, будто примеряла эти слова на себя, проверяла, как они ложатся рядом с её собственной жизнью, где дверцы всё ещё падают с петель, а обещания теряются между работой и бытом.

— Звучит как сказка, — призналась она с лёгкой улыбкой. — Хорошая сказка.

— Элиан так всё настроил, — сказала Алёна и чуть запнулась, будто слово «настроил» не вмещало всего, что стояло за этим. — Он вообще… — она снова поискала нужное слово, не торопясь, чтобы не схватить первое попавшееся, — он с техникой на ты так, что мне и не объяснить. Не просто разбирается, он чувствует её.

Весь дом у них будто сплетён в одну живую сеть: бельё уходит в стирку само, едва корзина наполнится; продукты тихо появляются в бакалее, система сама периодически составляет список и отправляет в доставку; даже дверцы, если вдруг разболтаются, тут же подают сигнал Элиану — датчики оповещаю об этом раньше, чем Алёна успевает заметить. И Элиан чинит всё ещё до того, как она успевает подумать: «Надо бы заняться».

— Это подозрительно хорошо звучит, — протянула Марина с лёгкой завистью, но без горечи, скорее с удивлением, когда вдруг понимаешь, насколько разной бывает жизнь по разные стороны забора. — У меня стиральная машина сама включается, только если я сама подойду и нажму кнопку. Вот и весь прогресс.

Они обе рассмеялись — не над собой, а над этой смешной, почти нелепой разницей, которая порой пролегает между двумя соседними участками, между двумя судьбами, свернувшими на разные дороги.

— Знаешь, что самое смешное? — Марина поставила чашку на стол и подалась вперёд, словно собиралась доверить тайну, которую долго носила в себе.

— Что же? — Алёна чуть наклонила голову, и Марина поняла: её действительно готовы выслушать.

— Только представь, — продолжила Марина, отодвинув чашку чуть дальше, будто освобождая место для этого рассказа, — я на прошлой неделе впервые за несколько лет устроила себе настоящий выходной. Не «побыть в тишине пять минут, пока дети спят», а по-настоящему. Записалась в салон, на массаж — спина уже просто отказывалась держать меня прямо. Да и хотелось просто часа тишины. Часа, когда никто не спрашивает: «Мам, а где?», «Мам, а можно?», «Мам, он меня стукнул первый». Просто лежала, слушала какую-то спокойную, ни к чему не обязывающую музыку и старалась вообще ни о чём не думать.

Алёна слушала, не перебивая, с уважением к этому маленькому, но такому важному поступку.

— Звучит весьма и весьма привлекательно, — сказала она спокойно, чуть улыбаясь. — Наверное, это и есть роскошь — час, когда тебя ни о чём не просят.

Марина кивнула, будто наконец-то услышала именно то, что хотела: не «молодец», не «надо чаще», а простое признание — да, это правда важно.

— Я даже сначала чувствовала себя виноватой, — призналась она чуть тише, словно стыдясь этого признания. — Как будто украла время у всех остальных. А потом вдруг подумала: если я совсем рассыплюсь, кто будет отвечать на все эти «мам, а где»? И стало чуть легче.

Алёна потянулась и легко накрыла её руку своей.

— Иногда надо просто дать себе право выдохнуть, — сказала она тихо. — Пусть даже всего на час.

— Ну да, ага, — Марина скривилась, будто снова услышала тот самый голос в трубке. — Только не успел начаться мой час тишины, как зазвонил телефон. Свекровь. Я сначала не взяла — подумала: пусть само рассосётся. Не рассосалось. Сначала перезвонила через пять минут, потом через десять… В конце концов пришлось ответить: вдруг правда что-то случилось.

— И что случилось? — Алёна подалась чуть вперёд, чтобы просто быть рядом.

— А ничего не случилось! — Марина всплеснула руками, и в этом жесте смешались и злость, и усталое веселье, будто она до сих пор не могла поверить в эту нелепицу. — Она буквально орала в трубку — так, словно я детей в лесу волкам бросила. «Ты где? Дети голодные! Я зашла, а они сидят в гостиной одни! Ты что за мать, которая оставляет детей без присмотра?!» Я говорю: «А отец где?» А она: «Он пришёл с работы, устал вообще-то, лёг отдохнуть». Тут я уже не выдержала: «Так он взрослый человек, может суп налить из кастрюли — она на плите стоит». А она мне: «Ты его знаешь, он же не может».

— Вот это новости, — тихо протянула Алёна, с горечью в голосе от такой несправедливости.

Марина фыркнула, откинулась на спинку стула и покачала головой, будто пыталась стряхнуть с себя этот разговор.

— Самое обидное не в том, что она кричала, — призналась она чуть тише, уже без всплесков. — А в том, что для неё это нормально. Что есть «он устал», и есть «ты должна». И неважно, что я тоже устала. Что я вообще впервые за годы решила себе один час взять. Для неё этот час — уже преступление.

Алёна молча пододвинула к ней блюдце с кусочком лимонного пирога.

— Я не выдержала и рявкнула: «Вообще-то у них есть отец! Пусть он и разбирается! Я тоже человек, мне тоже иногда нужно два часа без криков мама!» — Марина хлопнула ладонью по столу, будто заново проживая тот миг, когда терпение лопнуло, и в этом хлопке отозвалась вся её накопившаяся усталость.

Алёна сочувственно покачала головой, и внутри у неё уже зрело нехорошее предчувствие — она слишком хорошо знала, как такие вспышки заканчиваются: либо тишиной, в которой слышно, как трещит обида, либо новой волной упрёков.

— И чем закончилось? — спросила она тихо, почти шёпотом, будто боялась спугнуть Марину, если голос прозвучит слишком громко.

— О, вот тут начинается самое смешное, — Марина откинулась на спинку стула, и в её голосе вдруг прорезалось что-то похожее на злое веселье — такое, какое бывает, когда уже ничего не исправить, остаётся только смеяться, чтобы не заплакать. — Прихожу я домой через пару часов. Причёска шикарная, ногти сделаны, настроение — будто я наконец-то вынырнула из тёмной воды. Открываю дверь… и в первую секунду думаю, что ошиблась адресом. Или что к нам вломились грабители — и не абы какие, а прямо профессиональные вандалы, которые специально всё раскидали, чтобы выглядело максимально хаотично.

— Неужели настолько всё запущено? — Алёна чуть приподняла брови.

— Шторы в гостиной изрезаны, — Марина говорила ровно, будто перечисляла пункты в списке покупок, а не описывала разгром. — Длинными полосами, ровно так, будто дети всерьёз решили, что они индейцы, и ножницы им выдали как томагавки. В детской с полок всё сброшено — книги, игрушки, одежда, всё валяется кучей, будто кто-то тряс шкаф, пока тот не сдался. На кухне — лужа, я даже не стала выяснять, откуда она. Сил не было спрашивать. В коридоре на потолке — след, не спрашивай, как он там оказался: выглядит так, будто кто-то прямо в комнате пытался устроить фейерверк. А посреди всего этого — Вадим. Спит на диване. Весь разрисован фломастерами, будто дети вели на нём учёт своих дел. И стрижка у него такая, словно они решили открыть парикмахерскую, а он не стал мешать.

Алёна горько рассмеялась.

— А дети? — спросила она, уже догадываясь, какой будет ответ.

— Сидели перед телевизором, — Марина махнула рукой. — Довольные, сытые — если считать чипсы едой, а газировку — питьём. Причём газировки выпили столько, что хватило бы на небольшой праздник. Ужина, конечно, никакого. Ни кастрюли на плите, ни тарелки в шкафу — вообще ни намёка, что кто-то собирался кормить семью.

Она замолчала, будто снова стояла в тех дверях и смотрела на этот беспорядок, а потом вдруг усмехнулась.

— Стою в дверях, оглядываю всё это и вдруг слышу в трубке голос свекрови. Снова звонит. И говорит так, будто сама только что вошла и всё увидела: «Ну как, довольна теперь, матьгероиня?»

Алёна покачала головой.

— А Вадим?

— Вадим проснулся минут через двадцать, посмотрел на меня мутными глазами и сказал: «Ну ты же сама хотела отдохнуть». — Марина фыркнула. — И вот я стою, у меня полгорода в голове разрушено, дети на сахарном волчке, а я, оказывается, ещё и виновата, потому что посмела на два часа уйти из дома.

Алёна тихо проговорила:

— Иногда люди путают понятия. Называют бытовых инвалидов и потребителей просто «неидеальными». Как будто это милая особенность характера, а не отдельный вид паразитизма.

Марина не нашлась, что ответить сразу. Эти слова резанули неожиданно точно, будто описывали не только Вадима, но и целый пласт жизни, который сама Алёна успела прожить и почти забыть.

— А вы вообще ругаетесь? — вдруг спросила Марина, меняя тон, глядя на неё с любопытством, в котором смешались зависть и искренний интерес. — Ты и Элиан. Хоть иногда?

Алёна всерьёз задумалась, откинувшись на спинку стула, пытаясь припомнить хоть одну ссору, хоть один момент раздражения, хоть какую-то трещину в этой ровной, безоблачной жизни. И не нашла ничего. Ни единого раза, когда голос повышался, ни единого раза, когда за столом повисала тяжёлая тишина.

— Знаешь, — сказала она медленно, — я вот сейчас пытаюсь вспомнить и не могу. Ни разу. Вообще ни разу мы не ссорились.

— Да ладно! — Марина недоверчиво прищурилась. — Такого не бывает. Живые люди всегда цепляются друг за друга хоть иногда, из-за ерунды, из-за того, кто посуду не помыл, из-за того, кто не так посмотрел.