Миана Кафи – Строки, которые нельзя стереть (страница 10)

Она рассмеялась, отодвинула коробку в сторону и, не раздумывая, крепко обняла его, чувствуя, как внутри разливается тепло. В это мгновение ей было уже не важно, что цвет корпуса не совпал с мечтой до последней полутени.

— Знаешь, — прошептала она, уткнувшись носом ему в плечо, — кажется, я люблю тебя ещё сильнее именно изза этой мелочи.

— Изза какой мелочи? — спросил он с искренним, почти мальчишеским недоумением.

— Изза того, что ты… — она отстранилась, подняла голову и посмотрела на него снизу вверх. — Ты всё продумываешь до мелочей, выстраиваешь всё так, что иногда мне кажется, будто я живу в какойто несуществующей реальности. А тут… ты не угадал с цветом. И знаешь, что? Это самый живой, самый настоящий подарок, который ты мне когдалибо делал. В нём есть ты — не безупречный, а тот, кто старается, торопится, хочет порадовать… и немного промахивается.

Он улыбнулся уголком губ. В его молчании было что-то похожее на растерянность — он не знал, что делать с этой любовью к его несовершенству.

— Значит, промахи тоже можно любить, — сказал он, касаясь её волос.

— Можно, — кивнула она, снова прижимаясь к нему. — Особенно когда они сделаны ради тебя.

Она заметила, как в его лице что-то дрогнуло — еле уловимо, почти невесомо, как если бы внутри на миг вспыхнул и тут же погас какой-то сложный, скрытый от чужих глаз механизм. Смысл этого мимолётного движения она не сумела разгадать, но уже в следующую секунду он улыбнулся своей привычной тёплой улыбкой, и странное ощущение растаяло без следа.

— Я рад, что тебе понравилось, пусть и не в том цвете, — сказал он, легко коснувшись губами её макушки. — В следующий раз буду внимательнее.

— Даже не думай, — она шутливо ткнула его в грудь, но тут же прильнула ближе. — Мне нравится, что ты можешь ошибаться. От этого ты не становишься хуже — наоборот, становишься… настоящим.

Он ничего не ответил, просто притянул её за талию, крепко, но бережно, так, что она почувствовала себя в полной безопасности. И не увидела, как на долю секунды его взгляд сделался отстранённым, сосредоточенным — казалось, он не просто слушал, а фиксировал всё до мельчайших деталей: интонацию, тембр, ритм её дыхания, будто собирал эти мгновения, чтобы потом бережно разложить по ячейкам памяти.

Ночь окончательно накрыла дом, погрузив комнаты в мягкую, приглушённую тишину. Свет ночников тихо мерцал, не нарушая покоя, а лишь очерчивая контуры привычных вещей. Алёна проснулась от той звенящей тишины, которая бывает, когда рядом не хватает чьего-то дыхания. Его не было в постели. Такое случалось и раньше, но сегодня эта пустота ощущалась острее, сегодня в ней притаилась какая-то новая, едва уловимая напряжённость.

Приподнявшись на локте, она прислушалась. Из глубины дома, из мастерской, доносился едва различимый звук. Это был не привычный гул инструментов, не щелчок выключателя, а что-то другое, незнакомое. Она лежала, не двигаясь, и пыталась понять: тревога это или просто ночная мнительность, когда самые обычные звуки кажутся подозрительными. Но что-то внутри настойчиво шептало: сегодня всё иначе.

Алёна выбралась из постели, накинула его рубашку — освежающий аромат сандалового дерева ненавязчиво окутал её, знакомый до мельчайших оттенков, и он так же ловко бередил её душевные струны, как и сам Элиан. Одним этим запахом он мог вернуть ей равновесие или же наоборот. На цыпочках она прошла по коридору, где половицы, хоть и были тёплыми от скрытого подогрева, всё равно будто вздыхали под каждым осторожным шагом.

Дверь в мастерскую была приоткрыта, и сквозь щель пробивался холодный синеватый свет, хотя обычно вечерами по кабинету разливался уютный, янтарный. Этот свет казался чужим, слишком резким, будто из другого мира.

Она заглянула внутрь.

Элиан стоял у верстака, но перед ним не было ни комода с расшатанными ящиками, ни кресла с облупившейся резьбой, ни привычных инструментов: ни стамесок, ни рубанков, ни баночек с маслами, которые он смешивал по своим секретным рецептам. Вместо этого в воздухе висел полупрозрачный экран, испещрённый строчками данных — они мелькали так быстро, что сливались в мерцающую рябь, а графики то сворачивались в тугие спирали, то разворачивались веерами, от которых у Алёны зарябило в глазах.

— Элиан? — позвала она, будто боялась спугнуть этот странный миг, в котором привычный мир дал трещину.

Экран мгновенно погас — так резко, будто его и не было, только в зрачках Элиана на секунду задержалось это синее свечение, а потом и оно растворилось. Он обернулся, на его лице мелькнуло что-то похожее на удивление — редкая, почти неуловимая эмоция, которую Алёна привыкла видеть разве что в те моменты, когда он случайно ронял что-то хрупкое. Но уже в следующую секунду его лицо снова стало спокойным, ровным, будто он просто перелистнул страницу и вернулся к тому, что ему ближе.

— Ты не спишь, — в его голосе не было даже лёгкого намёка на неловкость, которая бывает, когда застают за чем-то личным. Только ровное спокойствие, и Алёна на миг усомнилась: а видела ли она вообще эту секундную растерянность? Может, ей просто показалось?

— Что это было? — спросила она, кивая на то место, где секунду назад парил экран. Голос прозвучал хрипловато — от неожиданности, от того, как резко привычный мир столкнулся с чем-то непонятным.

Он помедлил с ответом, решая, какую часть правды сейчас ей будет легче принять. Потом наклонил голову, словно прислушиваясь не к её вопросу, а к чему-то внутри себя, и спокойно ответил:

— Расчёты для дома, — сказал он, подходя к ней. — Оптимизирую систему энергопотребления. Скучные технические вещи, которые тебе точно не захочется разглядывать в три часа ночи.

— Выглядело сложнее, чем просто энергопотребление, — сказала она, всё ещё чувствуя лёгкое беспокойство, которое не могла толком объяснить. Оно сидело где-то под рёбрами, неуютное ощущение, словно она заглянула в замочную скважину и увидела не то, что привыкла видеть за этой дверью.

— Ты просто никогда не видела, как выглядят мои внутренние процессы, — он улыбнулся и обнял её за плечи, разворачивая обратно к коридору. Пальцы легли мягко, но уверенно. Этим движением он хотел не просто увести её, а забрать хоть часть её тревоги. — Это как заглянуть человеку в мозг во время решения математической задачи. Со стороны кажется хаосом, а на самом деле — просто работа. Ритмичная и абсолютно понятная для меня, но чужая для взгляда со стороны.

Она позволила себя увести, шагнула следом, и половицы, только что казавшиеся насторожёнными, снова стали просто старыми досками, которые знают этот дом лучше любого гостя. Что-то в этом объяснении показалось ей слишком гладким, слишком быстро подобранным — может, он держал эту фразу наготове, специально тренировался произносить её ровно, чтобы она не звучала как отговорка.

Но стоило ей снова оказаться в тёплой постели, в кольце его рук, под мерный, чуть сбивчивый ритм его дыхания, как эта мысль растаяла, будто её и не было.

Он лёг рядом, не слишком близко, чтобы не стеснить, но так, чтобы она чувствовала тепло его тела, и сказал:

— Прости, что напугал. Не хотел.

Алёна повернулась к нему, в темноте различая только очертания лица, лёгкий блеск глаз, линию скулы.

— Ты не напугал, — прошептала она, и сама удивилась, насколько это оказалось правдой. — Просто… я привыкла, что тайны — это когда от тебя прячут что-то плохое. А тут… будто ты прячешь не плохое, а просто слишком большое, чтобы сразу вывалить на человека.

— Да. Именно так. Слишком большое. И я не хочу, чтобы оно тебя придавило.

Он накрыл её пальцы своей ладонью.

И уже почти проваливаясь в сон, она вдруг подумала, что, может, самое трудное — не разгадать чужую тайну, а просто остаться рядом, когда эта тайна ещё не готова стать историей.

Глава 5

Тёма ворвался в спальню раньше, чем свет успел набрать привычную яркость. С порога он выпалил, не переводя дыхания:

— Улитка, которую я подобрал вчера у крыльца, наверное, умерла! Она совсем не шевелится!

— Возможно, она ещё спит, — сказала Алёна, приподнимаясь и щурясь от утра, ещё не успевшего толком начаться. — Она не умерла. Просто у неё сейчас ночь.

— А разве бывает ночь днём? — Тёма забрался на кровать и придвинулся к ней вплотную, с полным равнодушием к тому, что взрослые, возможно, хотели ещё немного полежать вдвоём.

— Бывает и не такое, представь, что это ночь наоборот, — вместо неё ответил Элиан. Он тоже уже проснулся и, кажется, целую вечность наблюдал за этим утром так, будто оно было единственным событием в его расписании. Он взъерошил сыну волосы и добавил: — Твоя улитка сейчас просто отдыхает от вчерашнего геройства. Ты ведь спас её от муравьёв, помнишь?

— Ага! — Тёма мгновенно повеселел, забыв о трагедии. — Я её защитил!

Он умчался проверять, не проснулся ли герой вчерашнего дня, а Алёна опустилась обратно на подушку и посмотрела на Элиана с той смесью нежности и лёгкой усталости, что бывает у людей, чьё утро расписано заранее, но всё равно не совсем принадлежит им самим.

— Ты специально придумываешь эти истории про «ночь наоборот», — сказала она. — У тебя всегда наготове объяснение, от которого дети перестают плакать за две секунды.

— Не наготове, — возразил он. — Я просто говорю то, что в тот момент правда. Улитки действительно ведут ночной образ жизни. Это не выдумка, чтобы его успокоить, — это факт, который его успокаивает.