Миана Кафи – Лучи света под тысячей сливовых лепестков, или Девять ресниц дракона. Книга первая (страница 5)

Дорога к гоблинам

Они шли долго. Сначала по тропе между сливовых деревьев, где лепестки падали на плечи, как снег, которого не бывает весной. Потом через лес, где пахло хвоей и сырой землёй, и каждый шаг утопал во мху, будто здесь никогда не ступала нога человека. Потом по выжженному полю, где трава не росла уже много лет, а ветер носил пепел, который скрипел на зубах.

Вэй рассказывал о гоблинах. О том, что когда-то они были хранителями леса, умели договариваться с деревьями, знали язык зверей. Но люди вырубили лес, а гоблинов вытеснили на окраину мира. Теперь они живут там, куда никто не ходит, и строят свои дома из того, что люди выбросили.

— А почему вы их не прогоните? — спросила Морена.

— Это их место, — ответил Вэй. — Они имеют право жить там, где хотят.

— Даже если они мешают другим?

— Они никому не мешают. Они просто существуют. Но люди всегда боятся тех, кто просто существует.

Морена замолчала. Она знала это чувство. Быть невидимой. Быть ненужной. Быть той, кого можно выбросить, как старую вещь, и не заметить, что её больше нет.

Абрахас перелетал с дерева на дерево, иногда возвращаясь, чтобы каркнуть что-то неразборчивое. Его чёрные перья блестели на солнце, и в этом блеске было что-то древнее, что-то, что она не могла понять, но чувствовала каждой клеткой.

— Он что говорит? — спросила Морена.

— Что скоро будем на месте, — перевёл Вэй. — И что там сильно пахнет.

Он не соврал.

Запах долетел до них задолго до того, как они увидели сам город. Тяжёлый, сладковатый, приторный — смесь гниющих отходов, застоявшейся воды и чего-то ещё, что не поддавалось описанию. Морена зажала нос, но запах проникал сквозь пальцы, оседал на языке, заставлял желудок сжиматься.

— Боже, — выдохнула она. — Что это?

— Гоблины, — усмехнулся Вэй. — Они не очень любят убираться.

— Не очень? — она смотрела на открывшуюся перед ними картину, и слова застревали в горле.

Город простирался насколько хватало глаз.

Дома из старых ящиков, крыши из ржавого железа, стены из спрессованного мусора, который держался только потому, что держался годами. Улицы, заваленные отходами, которые никто не убирал, потому что никто не помнил, что их нужно убирать. Всё было серым. Не серым от пыли — серым от времени. Серым от того, что краски выцвели, ушли, забыли дорогу сюда. Стены, лица, небо — всё сливалось в одну бесконечную, тягучую, безнадёжную серость.

Гоблины сновали по улицам. Маленькие, юркие, в лохмотьях, с острыми ушами и глазами, которые смотрели на мир с постоянным недоверием. Они проходили мимо друг друга, не поднимая глаз. Говорили, но слова были как вода — не задерживались, стекали, исчезали. Жили рядом, но не вместе. Сотни лет рядом, но каждый сам по себе.

Их заметили сразу. Или не заметили? Гоблины смотрели сквозь них, будто их нет. Никто не подошёл, не крикнул, не швырнул камнем. Просто — не видели.

— Они нас не видят? — шепотом спросила Морена.

— Видят, — ответил Вэй. — Но делают вид, что нет.

— Зачем?

— Привыкли, что их не видят. Теперь и сами не хотят смотреть.

Вэй остался на окраине, прислонившись к ржавой трубе, которая торчала из земли, как зуб старого великана. Абрахас взлетел на высокий столб, уселся, расправил крылья, стал похож на чёрное пламя.

— Это твоё испытание, — сказал ворон. — Сама.

Морена сделала шаг вперёд. И сразу же поняла — здесь всё иначе.

Первый день: убеждения.

Город встретил её тишиной.

Не той тишиной, что бывает в лесу или в поле, где ветер шевелит траву, а птицы перекликаются в вышине. Другой. Тяжёлой, давящей, как вода, которая сжимает грудную клетку, не даёт вздохнуть. Она слышала свои шаги, своё дыхание, стук собственного сердца. И больше ничего.

Она пробовала заговорить — её не слышали. Пробовала коснуться плеча гоблина, который шёл мимо — он не обернулся. Она стала такой же серой, такой же невидимой, как стены, как лица, как небо над головой.

Паника нарастала. Она кричала, угрожала, размахивала кулаками, швыряла мусор — всё тонуло в тишине. Никто не оборачивался. Никто не смотрел. Никто не видел.

Морена блуждала по городу, не зная, куда идти. Улицы петляли, заводили в тупики, выходили на площади, заваленные хламом. Гоблины проходили мимо, не глядя. Некоторые толкали её, даже не заметив, что перед ними кто-то есть. Она падала, вставала, шла дальше. Колени были разбиты, на ладонях — ссадины, но она не чувствовала боли. Только эту глухую, давящую тишину.

Она потеряла счёт времени и уже не знала, где она, кто она, зачем она здесь. Серость проникала в неё, заполняла лёгкие, вены, каждую клетку.

Она наткнулась на него случайно. Или он сам вышел ей навстречу. На окраине, у пустого очага, сложенного из старых кирпичей, которые помнили ещё тот, первый огонь. Он сидел на перевёрнутом ящике, перебирая угли, которых давно не было. Старый, морщинистый, сгорбленный. Его руки, узловатые, в чёрных разводах, помнили то, что забыли все.

Он поднял голову. И впервые за всё время, что она блуждала по этому городу, кто-то её увидел. Не глазами — чем-то другим. Чем-то, что было глубже глаз.

— Ты из мира, где краски ещё живы.

Другие гоблины зашипели и стали окружать их.Самый крупный, с длинными усами и рваной шляпой, вышел вперёд.

— Ты кто? — спросил он.

— Морена, — она старалась говорить твёрдо. — Я пришла поговорить.

— О чём?

— О том, что вы... — она запнулась, вспоминая слова Вэя. — Вы мешаете жить другим.

— Кому? — усмехнулся гоблин.

— Всем, — Морена обвела рукой свалку. — От вас воняет на много вёрст. Вы воруете вещи, которые вам не принадлежат.

— Мы ничего не воруем, — обиделся гоблин. — Мы находим.

— Вы забираете то, что люди выбросили.

— А что, они хотели это обратно? — гоблин достал из кучи рваную куклу. — Вот это? Или это? — он поднял ржавую кастрюлю. — Они это выбросили. А мы нашли. Значит, наше.

— Но вы должны...

— Должны? — гоблин прищурился. — А кто это придумал? Люди? Люди решили, что мы должны жить здесь, дышать этим, есть это. И теперь мы ещё и должны?

Он плюнул на землю.

— Убирайся, чужестранка. Не лезь не в своё дело.

Морена хотела возразить, но гоблин уже отвернулся. Кто-то зашипел, кто-то засмеялся, кто-то швырнул в неё пустой банкой.

Она отступила. Солнце клонилось к закату, когда Морена вернулась к костру.

Вэй и Абрахас ждали на опушке.

— Не получилось, — сказала она.

— Бывает, — ответил Вэй.

— Ты не переживай, — добавил ворон. — Первый блин комом.

— Я не переживаю, — буркнула Морена. — Просто... я думала, они будут слушать.

— Они слушали, — Вэй посмотрел на свалку. — Просто не поверили.

— Чему?

— Что ты говоришь правду.

Второй день: угрозы и стыд.

Утром она проснулась от запаха. Того самого, сладковатого, приторного. Гоблины уже не спали — возились в кучах, что-то выискивали, шипели.

Морена смотрела на свалку. Её дом был чистым. Идеально чистым. Она тратила на это часы, дни, годы. Мыла полы, протирала пыль, раскладывала вещи по местам. Чтобы никто не сказал: «Какая неряха». Чтобы мать не сказала: «Я же тебя учила».

— Моя квартира могла бы стать такой же, — прошептала она. — Если бы я перестала убирать. Может, тогда они бы меня заметили?