Миана Кафи – Лучи света под тысячей сливовых лепестков, или Девять ресниц дракона. Книга первая (страница 3)

Она не успела спросить, кто это. Потому что услышала шаги.

Лёгкие, почти бесшумные, но она почему-то знала — это он. Тот, кто вытащил её из воды.

Морена повернула голову и увидела.

Молодой царевич шёл по тропинке между сливовыми деревьями. Ветви низко склонялись к земле, усыпанные нежно-розовыми лепестками, и он проходил под ними легко, будто они сами расступались перед ним. Одежда на нём была странной, незнакомой — длинный тёмно-синий ханьфу с золотой вышивкой, на поясе — нефритовая подвеска в виде цветка сливы. Через плечо была перекинута кисть для каллиграфии, такая же, как те, что она видела в книжках про Китай, когда была маленькой.

Светлые, почти белые волосы были собраны в высокий хвост, но несколько прядей выбились и падали на лицо. Он остановился в нескольких шагах от неё и посмотрел.

Глаза у него были голубые. Ясные, внимательные, с лёгкой тоской, которая делала его лицо почти прозрачным.

— Очнулась, — сказал он. Голос был тихим, спокойным, будто они были знакомы сто лет.

— Ты... — начала Морена. — Ты меня спас?

Он кивнул. Сел на камень рядом, положил кисть на колени.

— Ты тонула в озере. Я нырнул. Вытащил. Потом ты кашляла, говорила что-то про ворона и потеряла сознание.

— Прости, — сказала она почему-то.

Он улыбнулся. Уголки губ дрогнули, и в глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Не извиняйся. Я сам решил.

— Зачем?

— Кодекс велит помогать тем, кто в беде.

— Кодекс? — переспросила она.

— Воинский, — он кивнул на кисть через плечо. — Я из рода хранителей. Мы охраняем границу между мирами.

Морена посмотрела на кисть. На вышитые цветы на его одежде. На нефритовую подвеску. Он не был похож на воина. Скорее на поэта, который забрёл не в ту историю.

— И часто ты вытаскиваешь людей из воды? — спросила она.

— Впервые, — он помолчал. — Обычно здесь никто не тонет. Это спокойное место.

— Тогда зачем ты здесь сидел?

Он не ответил. Просто посмотрел на воду, на лепестки, которые кружились в воздухе, на далёкие горы.

— Думал, — сказал он наконец. — Думал о том, что будет дальше.

— И что будет?

— Не знаю, — он повернулся к ней. — А ты? Что ты здесь делаешь?

— Я... — Морена запнулась. Что она здесь делала? Упала в унитаз? Исчезла из собственной ванной? Оставила дочь, мужа, работу, жизнь, которую ненавидела?

— Я не знаю, — честно сказала она.

Ворон на ветке довольно каркнул.

— Кар-р-р, — сказал он. — Хороший ответ.

Молодой человек поднял голову, посмотрел на Абрахаса.

— Твой? — спросил он.

— Мой, — вздохнула Морена.

— Он говорит.

— Да, — она помолчала. — Теперь всё говорит.

Вэй (она ещё не знала его имени, но почему-то называла его про себя именно так — Вэй) усмехнулся.

— Здесь многие говорят. Деревья, камни, вода. Даже лепестки, если умеешь слушать.

— А ты умеешь?

— Иногда, — он поднял руку, и лепесток сливы опустился на его ладонь. — Этот говорит, что сегодня будет ветер. А этот, — он поднял другой, — что кто-то придёт издалека.

— Я?

— Может быть, — он отпустил лепестки, и они закружились в воздухе. — Ты как себя чувствуешь?

— Странно, — ответила Морена. — Как будто я сплю.

— Не спишь, — он покачал головой. — Ты здесь. По-настоящему.

— И что мне делать?

Морена села на траве, обхватив колени руками. Ворон перелетел на её плечо, тяжелый, уверенный. Она смотрела на ручей, на камни, которые светились изнутри, и чувствовала, как паника поднимается откуда-то из глубины, сжимает горло.

— Мне надо вернуться, — сказала она. — Срочно.

— Зачем? — спросил Вэй спокойно.

— Как зачем? — она посмотрела на него. — Дочь. Муж. Работа. Они же там без меня...

Она замолчала. Потому что вдруг поняла: она не знала, что они делают без неё. Она никогда не знала. Она всегда была там, всегда держала всё под контролем, всегда следила, чтобы всё было вовремя, на месте, как надо. А теперь... теперь она здесь. И не знает, что там.

— Злата наверняка не позавтракала, — прошептала она. — Она никогда не завтракает, а потом у неё болит голова. А муж... он даже не заметит, что меня нет. Или заметит, когда закончатся носки.

Ворон на плече хмыкнул. Вэй смотрел на неё. Не с жалостью — с пониманием.

— Ты волнуешься о семье, это нормально.

— Да.

— Я знаю, кто может дать тебе ответ, — он встал. Поднял кисть, которая висела на поясе.

— Кто же это?

— Тот, кто видит всё, — он повернулся к ней. — Не бойся.

Она хотела сказать, что не боится. Но это была бы ложь.

Вэй поднял кисть. Провёл ею в воздухе — и воздух засветился. Золотым, тёплым, живым светом. Он писал что-то, и его движения были плавными, точными, как танец. Иероглифы рождались в воздухе, горели секунду, таяли, и на их месте возникали новые.

Морена не знала, что он пишет. Но чувствовала — что-то меняется.

Ветер стих. Птицы умолкли. Даже вода в ручье замерла, будто прислушиваясь. А потом — мир ожил. Птицы запели громче, слаще, чем прежде, и в их пении было что-то древнее, что-то, что она не могла понять, но чувствовала каждой клеткой.

— Он идёт, — сказал Вэй.

— Тот кто поможет мне? — прошептала Морена.

Он не ответил.

Он хотел ответить, но не успел.

Земля дрогнула.

Сначала Морена подумала, что это землетрясение. Но дрожь была не резкой, а плавной, будто кто-то огромный медленно шёл через лес. Лепестки сливы взлетели в воздух, закружились в бешеном танце. Вода в ручье забурлила. Ворон взлетел на ветку повыше.