Миана Кафи – Лучи света под тысячей сливовых лепестков, или Девять ресниц дракона. Книга первая (страница 2)

Она не договорила. Потому что поняла: это её вина. Она не научила. Она вообще ничему не научила. Только показывала, как надо терпеть, убирать, молчать. Как жить чужую жизнь.

Марина присела на корточки, глядя на кольцо. Вода была холодной. Пальцы не слушались.

— Брать перчатку? Или так...

— Кар-р-р!

Она вздрогнула. На краю унитаза сидел ворон. Огромный, чёрный, с блестящими перьями. Тот самый, которого Златка притащила с оживленной проезжей части крошечным, жалким птенцом. Тот, который вырос наглым, вечно ворчащим, но почему-то всегда садился рядом, когда ей хотелось плакать.

— Ну что тебе, пернатый? — выдохнула она.

Ворон склонил голову, сверкнул глазом-бусиной. Она смотрела на него и вдруг вспомнила: Златка тогда, маленькая, прижала его к груди и сказала: «Это Абрахас». Марина спросила, откуда такое имя. Дочь ответила: «В сказках ворона так звали. Он был мудрый и всё знал». Мать тогда хмыкнула: «Сказки — это несерьёзно». Но имя прижилось. А ворон рос — наглый, умный, вечно недовольный. И всегда садился рядом, когда она чувствовала, что тонет.

Она тогда не понимала, почему. А теперь, кажется, начинала.

— Ну что тебе? — повторила она тише.

Ворон не ответил. Только смотрел. Спокойно, внимательно, будто ждал.

Марина отвернулась. Протянула руку к кольцу. Пальцы скользнули по фарфору, нащупали металл. Ещё чуть-чуть...

Вода стала тёплой. Потом горячей. Потом — невыносимой.

Она хотела отдёрнуть руку, но не смогла. Вода тянула её вниз, обволакивала запястье, локоть, плечо. Мир закружился, поплыл, потерял очертания. Она открыла рот, чтобы крикнуть, но вместо крика — пузыри, вода, тьма.

А потом — холод.

Не тот, что в ванной. Другой. Плотный, давящий, как будто её накрыло чем-то огромным, бесконечным. Она не знала, где верх, где низ. Не знала, где свет, где тьма. Вода сжимала грудную клетку, не давала дышать. Она пыталась вырваться, но тело не слушалось.

— Вот так, — пронеслось в голове. — Когда начинаешь меняться, теряешь почву.

Она чувствовала, как что-то уходит. Привычное, надёжное, серое. Как будто её жизнь — эта, чужая, навязанная — отпадала слоями, растворялась в воде, уходила на дно.

— А что останется? — подумала она.

Вода сомкнулась над головой. Лёгкие жгло. В ушах шумело. Она уже не понимала, где она, кто она, зачем она здесь.

И вдруг — чьи-то руки. Сильные, тёплые. Они схватили её за плечи, потянули вверх, вырывая из этой давящей бесконечности.

Свет. Воздух. Боль.

Запах цветущей сливы. Шелест травы. Холод воды, который не похож на обычный.

Трава под спиной была мягкой, но колючей. Не газонная, не домашняя — дикая, настоящая. Она пахла не хлоркой и пылью, а землёй, дождём, чем-то давно забытым.

Она кашляла, выплёвывая воду, ловя ртом воздух. Кто-то держал её, не давая уйти обратно. Голос — чужой, взволнованный — долетал сквозь шум в ушах.

Открыв глаза она увидело небо. Низкое, яркое, с облаками, которые складывались в причудливые фигуры.

Кто-то склонился над ней. Светлые волосы, мокрые, прилипли ко лбу. Одежда — странная, незнакомая, через плечо будто меч — кисть для каллиграфии. Глаза — серые, встревоженные. Он что-то говорил, открывал рот, но звука не было. Только тишина. Такая густая, что она чувствовала её кожей.

— Как тебя зовут? — наконец долетело до неё.

— Марина, — прошептала она.

Он не расслышал. Или расслышал иначе.

— Морена?

Она хотела поправить. Хотела сказать: «Нет, я та, кто моет зеркала, ищет носки, терпит». Но вдруг поняла: та, прежняя, осталась там. В ванной. У разбитого зеркала. А здесь... здесь она может быть кем-то другим.

— Да, — сказала она. — Морена.

Имя упало в тишину, как камень в воду. И вода приняла его.

Она произнесла это имя, и что-то щёлкнуло внутри. Как будто дверь, которую она закрыла много лет назад, вдруг открылась сама собой.

Над её плечом раздалось довольное карканье. Ворон сидел на ветке, и в его глазах было что-то... человеческое. Или не человеческое. Что-то древнее. Она хотела спросить, откуда он здесь, как он оказался в этом мире, но сознание уходило.

Она успела заметить только одно: он смотрел не на неё. Он смотрел за её спину. На того, кто стоял в тени цветущего дерева.— Абрахас... — прошептала она.

Сознание ушло.

Конец первой главы.

Глава 2. Цветы на доспехах.

Она открыла глаза.

Морена ещё не понимала, где заканчивается её тело и начинается земля. Будто границы, которые были всю жизнь — вот здесь я, а вот здесь мир — вдруг стёрлись. Она попыталась вспомнить, как её зовут, и вспомнила. Но имя показалось чужим. Как одежда, которую носишь годами, а потом снимаешь и понимаешь — она тебе мала. Или велика. Или никогда не была твоей.

Небо над ней было чужим. Низким, бледно-голубым, с облаками, которые складывались в причудливые фигуры — драконов, цветы, волны. Пахло не хлоркой и моющим, а талой водой, сырой землёй и чем-то сладким, цветочным, почти невесомым.

Воздух пах не просто лесом, а тем самым лесом из книжки, которую она прятала под кроватью. Тем самым, где драконы дышали огнём, а царевны не ждали спасения.

Морена лежала на мягкой траве, и где-то рядом журчала вода. Она повернула голову. Ручей был прозрачным, быстрым, и на дне его лежали камни, которые светились изнутри — голубым, зелёным, золотым. Как светодиоды. Как те лампочки в её старой квартире, которые она так и не заменила. Но здесь они были живыми. Дышали. Пульсировали в такт её сердцу.

— Жива? — раздалось сверху.

Она подняла глаза. На ветке, низко склонившейся к воде, сидел ворон. Чёрный, огромный, с блестящими перьями, которые отливали синим на солнце. Мокрый. Недовольный. И почему-то довольный одновременно.

— Абрахас? — голос был хриплым, чужим.

— Абрахас, — подтвердил ворон. — А ты думала, кто? Птичка-невеличка? Я тебя, между прочим, из унитаза вытаскивал.

— Из унитаза? — она попыталась сесть. Голова закружилась, и она опять упала на траву.

— Ну, не совсем из унитаза, — ворон склонил голову, сверкнул глазом-бусиной. — Вода. Портал. Ты упала, я за тобой. Долго объяснять.

— А где... где мы?

— Там, — ворон махнул крылом куда-то вдаль, где за деревьями угадывались горы. — Где драконы, гоблины и всё, что вы, люди, называете сказками.

— Это не может быть правдой, — прошептала она. — Я сплю. У меня галлюцинации. Возможно я потеряла сознание и ударилась, когда полезла за кольцом...

— Кар-р-р! — ворон хлопнул крыльями. — Если это галлюцинация, то почему трава колется? Почему вода пахнет рекой? Почему ты чувствуешь, как бьётся твоё сердце?

Она прислушалась к себе. Сердце билось. Сильно, ровно, живительно. В том мире оно билось иначе — тише, будто извинялось за то, что ещё работает.

Морена закрыла глаза. Сказки. Драконы. Гоблины. Она думала, что сейчас проснётся в своей ванной, перед забрызганным зеркалом, и всё это окажется сном. Но трава под спиной была настоящей. И запах. И ворон, который вдруг заговорил.

— Ты всегда умел говорить? — спросила она.

— Всегда, — ответил Абрахас. — Ты просто не спрашивала.

— А если бы спросила?

— Не поверила бы.

Она помолчала. Он был прав.

— Что теперь? — спросила она.

— Теперь жди, — ворон почистил перья. — Он скоро придёт.

— Кто?

— Тот, кто нырнул за тобой в озеро, пока ты тонула.