Миа Сольве – Дочь, которую не ждали. Хроники выживания из Ленинграда (страница 8)
Шок.
Белая вспышка в глазах. Потом – жар.
Дикий, растекающийся жар по всей левой щеке, шее, уху.
Как будто приложили раскаленный утюг.
Потом – боль.
Глубокая, тупая, пульсирующая в виске и челюсти.
И холод.
От стены за спиной и изнутри.
Дрожь.
Мелкая, неконтролируемая. Руки сами собой обхватили голову, съежилась.
Молчание матери. Абсолютное.
Ни крика.
Ни плача.
Ни шагов в мою сторону. Тишина.
Гулкая.
Только мои всхлипы (я не могла сдержать) и тяжелое, хриплое дыхание отца.
Она стояла у шкафа. Смотрела.
Ее огромные глаза были полны… страха?
Стыда?
Бессилия?
Не ко мне.
К нему.
К ситуации.
Ее молчание было громче удара.
Оно кричало: «Терпи. Не усугубляй. Это твоя вина. Зачем подглядывала?»
Сейчас взрослая я думаю
Моя система невидимости дала критический сбой. Видимо, батарейки сели. Или папино панорамное зрение в тот вечер, подогретое водкой и вселенской злобой, улучшилось до орлиного.
«Щелк» не сработал. Пришлось принимать удар на себя.
Получила медаль «За отвагу перед лицом отцовского просветления» в Школе Невидимости. Первую и самую памятную.
Это было не просто больно. Это было крушение мира. Мой щит – исчезновение – оказался картонным.
Он треснул вдребезги.
Я поняла страшное: безопасности нет.
Даже в самом темном углу за самой пыльной шторой. Даже когда ты – всего лишь испуганный комочек, пытающийся не дышать. Если Они захотят найти – найдут.
Если захотят сделать больно – сделают.
Ты никогда не будешь достаточно невидимой. Никогда.
Его ярость не была направлена на меня.
Совсем.
Она была ко всему: к водке, которая уже не брала и не давала забыться;
к Ницше, чьи слова упрямо не складывались в смысл; к маме, которая вечно жаловалась и была «дурой»;
к работе, которая не клеилась;
к жизни, которая превратилась в грязный, пьяный, бессмысленный кошмар.
Я просто оказалась ближайшей, самой беззащитной мишенью.
Случайной жертвой его личного, пылающего ада.
Он не бил «меня».
Он бил по миру, который его бил. А я попала под раздачу.
А в ‘пометке’ тракторист, наверное, в сердцах швырнул бы сапог в стену сарая.
Или громко обругал упрямую корову.
Или пнул ведро.
Не девочку за шторой.
Там гнев находил менее разумные мишени.
Но в Ленинграде, среди книг Ницше и претензий на «оригинальность», били девочек.
Потому что они «шпионят». Потому что они есть. Потому что их можно достать.
И потому что Сашенька когда-то пожалел.
А я получила первый урок безусловного страха: мир небезопасен, а твое исчезновение – всего лишь детская иллюзия.
Глава 7. Пудра и Позор
Утро после битвы.
Тишина.
Не мирная, а тяжелая, придавленная, как одеяло в сырой квартире.
Папа «спал» – лицом в диван, храпя, как загнанный зверь.
Мама суетилась на кухне. Запах горелой каши и дешевого растворимого кофе.
А я сидела на краю ванны.
В зеркальце над раковиной – оно.
Синяк.
Детский сад.
Или уже школа – не важно.