Миа Сольве – Дочь, которую не ждали. Хроники выживания из Ленинграда (страница 4)
Он «вздрогнул»
Как от прикосновения таракана.
Моргнул.
Взгляд скользнул по мне – сквозь меня – с таким легким… «отвращением»
Как будто я была не его ребенок, а случайный мусор, помешавший великому мыслителю.
Губы сложились в тонкую ниточку раздражения.
Не крик.
Шипение.
"От-стань. Не ме-шай. Занят."
Три слова.
Четкие.
Ледяные.
Как три удара ножом.
Я не заплакала. Отшатнулась.
Как щенок, получивший пинок.
И поняла: мое присутствие – досадная помеха.
Мой голос – лишний шум. Книги – не для меня. Картинки – не для меня. "Му-у" – не для меня.
Сейчас как взрослая Аня я рассуждаю …
Мой первый осознанный словарь?
Подарок от папы-философа: 'Тихо!', 'Не шуми!', 'Папа спит!'
код: 'Папа в отключке после водки и Заратустры’
Не мешай!'
код: 'Твое существование меня бесит'
Учила усерднее, чем алфавит. На 'отлично'."
«Я усвоила: мой голос – раздражающий звук. Помеха для великих дел: водки, Ницше, Олиных бедер.
Лучше молчать.
Вжаться в стену.
Стать невидимкой.
Эта привычка – как шрам. Молчу до сих пор, когда надо кричать 'нет!'.
Когда тот самый Джек влезал без презерватива… молчала.
Стыд?
Страх?
Нет.
Детский рефлекс: 'Не мешай мужчине.
Ты – помеха. Терпи'."
Он и правда был 'занят'.
Не Ницше, конечно.
Он спасался.
От маминых вечно красных глаз.
От долгов.
От тошнотворной обыденности, в которую превратилась его 'оригинальность'.
От меня – живого укора его выбору.
От себя – самого главного монстра.
Книга – щит.
Водка – анестезия.
А я… я была зеркалом, в которое он боялся смотреть.
А в 'пометке' тракторист, наверное, орал бы 'Пошла вон!' громче папы.
Или… или все же взял бы на руки?
Дал полистать 'Теремок'? Пах бы сеном и бензином, а не 'Красной Москвой' и тоской.
Гадать поздно.
Сашенька пожалел.
И я получила свой лексикон: словарь тишины.
Самое ценное, что он мне дал.
Кроме, конечно, генов молчания и обостренного чувства покинутости. Спасибо, пап."
Глава 4. Фарфоровые осколки и железный стыд
Мама учила меня жить.
Вернее, учила стыдиться жить.
Ее академия располагалась в тесных кухнях коммуналок, на лестничных клетках, в поликлиниках и, особенно, в гостях.
Уроки были просты и беспощадны, как удар ремнем: главное – что подумают Люди.
Неважно, кто эти Люди – тетя Маня с четвертого этажа, продавщица Галя или сантехник дядя Вася.
Они были Верховным Судом.
Их возможное осуждение – смертный приговор.
Мне лет пять. Мы в гостях у маминой подруги, тети Шуры.
Важно: тетя Шура жила в отдельной квартире.
Это был Олимп.