Миа Сольве – Дочь, которую не ждали. Хроники выживания из Ленинграда (страница 3)

Я боялась пошевелиться, позвать.

А вдруг монстр из шкафа услышит?

А вдруг соседи?

Стыд был сильнее дискомфорта. "Хорошие девочки" терпят.

Молчат.

Не мешают папе грызть гранит науки (и Олино бедро с Италией), а маме – зарабатывать на "Докторскую", которой все равно не было.

Сейчас я взрослая и размышляю…

Получается, мой первый опыт медитации? Созерцание потолка с картой Африки.

Дзен по-ленинградски: 'Мысль – это боль. Пустота – спасение'.

Достигла просветления к десяти утра: поняла, что мокрая."

«Я училась ждать.

Как дворняга у двери: уши насторожены, хвост поджат. Каждый скрип – 'мама?' Каждый шаг на лестнице – 'она?'

Но дверь открывалась только вечером.

И это была редкость – мама.

Чаще – папин крик: 'Кать, водки где?!' или бабушки Полин голос: 'Саш, опять Людка звонила!'."

Ее страх 'что скажут люди' был больше, чем страх оставить меня.

Стыд перед деревней, соседями, продавщицей Галей из гастронома №5 перевешивал стыд перед самой собой.

Я была меньше, чем сплетня."

"А ведь папа хотел вернуть ее в 'пометок'.

Мать-трусиха.

Почему она не удрала тогда?

Увезла бы меня с собой в ту самую деревню с коровами, навозом и здоровыми трактористами.

Я бы, наверное, научилась доить корову в два года. Или есть грязь.

Зато – небо над головой вместо потолка с разводами.

И рейтузы сохли бы на ветру быстро.

Не то что в брежневке с вечной сыростью и страхом.

Эх, Сашенька… Недоработал. Надо было выгнать."

Глава 3. Лексикон заброшенного щенка

Я заговорила поздно.

В три года.

Врачи качали головами: "Задержка речевого развития".

Бабушка Поля шептала маме: "С сестрой Сашки тоже так было.

Молчала, как рыба.

Видно, генетическое".

Генетическое.

Хорошее слово.

Как будто во мне сидел особый ген молчания, переданный от матери, которая десятилетиями давила крики в подушку, чтобы соседи не слышали папиных оригинальных выходок.

Я помню.

Точнее, не помню – знаю.

Тело знает.

Ленинградский вечер.

Серый свет из окна.

Папа сидит в своем "углу мыслителя" – стареньком вольтеровском кресле, доставшемся от деда-алкоголика (яблочко от яблони, да).

В руках – книга.

Не "Радионяня" для меня, нет.

Толстый том.

«Так говорил Заратустра»Ницше.

Или "Капитал" Маркса.

Какая разница?

Главное – обложка была мрачной, а буквы – непонятными.

Я, трехлетний шарик с липкими от компота руками, подползла.

Потянулась. Книжка! Картинки!

Хотелось ткнуть пальцем, услышать: "Это корова, Анечка! Му-у!".

Но вместо этого я четко научилась различать…. запахи

Водка.

Едкая, дешевая, "Русская стандарт".

Пахло от него, как от открытой бутылки в мусорном ведре.

Смешанный с табаком "Примы" – горьким, въедливым.

И сверху – чужие духи. Сладковатые, дешевые. Олины.

Или Людины.

Италия на бедре пахла "Красной Москвой".

"Заратустра". Черная обложка. Стертые золотые буквы. Как гроб.

Выражение лица отца было сложным…

Он не рассердился.

Хуже.