Миа Сольве – Дочь, которую не ждали. Хроники выживания из Ленинграда (страница 2)
Как будто она не ребенка носила, а гранату без чеки.
И еще бабушка пообещала ей проколоть уши, когда родишь…. А сережки ой как хотелось…
И вот, в один из промозглых ленинградских дней, когда с неба сыпалась мокрая пыль, а в очереди за маслом шли бои местного значения, я появилась.
3500 граммов. 52 сантиметра.
Кричала громко.
Как будто уже тогда знала, во что ввязалась.
Папа, говорят, заглянул в родзал, кинул: "Норм!" – и ушел отмечать с гитарой и новой соседкой, Людой из 14-й квартиры.
У Люды, к слову, татушек не было.
Вообще.
А мама… мама смотрела на меня своими огромными глазами.
В них не было любви.
Был ужас.
И вопрос, который я потом буду слышать всю жизнь:
"Ну вот… родила. И что теперь с тобой делать?
Глава 2. Два года. Потолок вместо неба
…Папа, конечно, был занят. Очень.
В 26 лет он вдруг решил, что ему жизненно необходимо высшее образование.
Видимо, после пятой стопки или третьей любовницы. Поступил на заочное в какой-то туманный институт с названием вроде "Современных гуманитарных технологий". Учился яростно.
Между водкой, работой (куда-то же надо было девать "оригинальность"), изменами (Люда из 14-й квартиры сменилась Олей из 17-й, без татушек, но с родинкой в виде Италии на бедре) и философскими диспутами с бабушкой Полей о судьбах России.
Ребенок?
Какой ребенок?
Я была для него чем-то вроде забытого башмака под диваном – знал, что где-то есть, но искать утомительно.
Потом у него, бедняги, случится "сердечный приступ от перегрузок" (водка, разумеется, была ни при чем, чистая карма перетрудившегося гения). Но это потом. А пока…
Пока мама выходила на работу.
Ровно в семь утра. Дежурная фраза: "Спи, доча!".
Дверь щелкала.
Ключ поворачивался дважды – чик-чик.
И… тишина.
Абсолютная.
Такая, что в ушах звенело. Мне было два года.
Что я видела?
Потолок.
Бесконечный, желтый от копоти и времени, в разводах.
Узор напоминал то ли карту Африки, то ли чье-то перекошенное лицо.
Высота кровати казалась Эверестом.
Прутья решетки – клеткой в зоопарке для самого скучного экспоната: девочки, которая не умеет ничего, кроме как тупо смотреть вверх.
Обои с пионерами, весело трубящими в горны.
Они смеялись.
Надо мной.
Что я слышала?
Тиканье будильника "Слава" на кухне.
Каждое "тик" – маленький удар молотком по виску. «Тик.
Ты одна.
Тик.
Никому не нужна.
Тик.
Мама не придет.
Тик.»
Шаги за стеной – соседка тетя Зина топала к умывальнику.
Ее смех.
Чей-то крик во дворе: "Петяааан, домооой!".
Мир жил. Мимо меня. Скрип шкафа в прихожей – монстр проснулся?
Нет.
Просто дом оседал.
Или это во мне что-то оседало навсегда.
Что я чувствовала?
Холод.
Сквозь тонкое одеяльце, через рейтузы.
Особенно – пятки.
Они всегда мерзли первыми.
Как два кусочка льда. Страх.
Густой, как манная каша, которой меня потом будут пичкать.
Он сжимал горло, путал дыхание.
И… позор.
Мокрые, липкие рейтузы. Опять.