Миа Сольве – Дочь, которую не ждали. Хроники выживания из Ленинграда (страница 1)

Миа Сольве

Дочь, которую не ждали. Хроники выживания из Ленинграда

Все события, имена и детали изменены. Вес совпадения случайны. История основана на профессиональном опыте автора и не являентя документальным отчетом.

Глава 1. Возврату не подлежит

Меня зовут Аня. Я родилась в Ленинграде. Год – 1985-й, пик перестройки, дефицит и странных надежд.

Мои родители поженились за год до моего появления на свет.

Знаю эту историю, как молитву – ее шептали бабушки за пельменями, смаковали тетки за коньяком и, кажется, выцарапали когтями стены нашей брежневки.

Папа… Ну, папа был Человеком. С большой буквы. Или, как сказала бы бабушка Поля с пятого этажа: "Саша – оригинал!".

Оригиналом он был во всем: мог прочесть наизусть всего "Евгения Онегина" и Сергея Есенина после третьей стопки, собрать радиоприемник из консервной банки и… влюбиться до беспамятства в мою маму, Катю.

Влюбиться – это громко сказано.

Скорее, его впечатлительная и, будем честны, весьма подвижная психика, выхватила из толпы на Невском девушку с большими глазами и решила: "Она!"

Мама была… неидеальна. Как позже объяснял папа бабушке Поле, пока та чистила картошку: "Ну, понимаешь, татушки у нее… не очень". Какие "татушки", где и почему они стали решающим аргументом – тайна.

Возможно, крошечный якорь на лодыжке или роза на ключице.

Но для папы-эстета, видимо, это был знак Апокалипсиса.

Или просто удобный повод.

Поженились. Торжественно. На "Москве" у Финляндского вокзала.

Мама в кружевном платье с чужого плеча, папа в пиджаке с чужого плеча (но очень элегантно!).

Месяц медового? Ха.

Три недели.

Ровно через двадцать один день после ЗАГСа папа, потягивая "Агдам" на кухне нашей однушки, опустил бокал и выдал историческую фразу:

"Кать. Я ошибся. Любви нет. Тебе пора. Ну… обратно.

К твоим родителям.

В свой пометок." (Помните, да? "Пометок", не поселок. Это важно.

Так папа подчеркивал масштаб географической катастрофы).

Представьте сцену: новоиспеченная жена, еще не снявшая фату в шкафу, хлопает мокрыми от слез глазами.

Стыд.

Жгучий, вселенский стыд. "Что скажут?" – этот вопрос висел в воздухе гуще сигаретного дыма.

Что скажут в деревне?

Что скажут в очереди за сервелатом?

Что скажет бабушка Поля?! Мама упала на колени.

Не в переносном смысле. Буквально.

Обняла папины тапочки (кожзам, но очень стильные!).

"Сашенька, родненький, не гони! Пожалей! Куда я? Стыдоба-а-а!"

Папа… пожалел.

Оригинал, что с него взять. Пожалел.

И вот тут начался тот самый пиздец, о котором я иногда думаю: а лучше бы не жалел, Сашенька.

Лучше бы выгнал эту трусливую кошку обратно в ее деревню с говорящим названием.

Может, она там сгинула бы тихо, вышла замуж за тракториста и родила ему здоровых детей без душевных дыр размером с Ладогу.

А я… я не родилась бы.

Или родилась бы у тракториста.

Звучит неплохо, честно. Тракторист – он хотя бы не оригинал.

Он просто тракторист.

Но нет.

Меня угораздило.

Родиться.

У таких.

И я до сих пор разбираюсь – ЗАЧЕМ?

Какая космическая несправедливость, каприз кармы или просто пьяный сперматозоид проявил чудеса навигации?

Жили они… как жили.

Папа пил.

Вдохновенно.

С размахом.

То под Блокаду ("Все мы тут умрем!"), то под Гагарина ("Поехали!").

Мама терпела.

Молча.

Сжав губы в тонкую ниточку.

Терпела его философские трактаты под водку, его "мимолетные увлечения" с соседками (бабушка Поля, кстати, не попала в список – слишком много знала о "татушках"), его внезапные отъезды "на природу" с гитарой и без зубной щетки.

А потом… потом мама забеременела.

Мной.

Зачем?

Бог весть.

Наверное, чтобы скрепить рассыпающийся союз.

Или потому что "так положено".

Или просто контрацептивы в 84-м были дефицитом, как колбаса "Докторская".

Мама честно пыталась вызвать в себе материнские чувства.

Говорят, гладила живот и шептала: "Ты нужен… ты нужен…" Но голос дрожал, а глаза бегали.