Миа Сольве – Дочь, которую не ждали. Хроники выживания из Ленинграда (страница 21)
Галя – не upgrade матери, а рестайлинг той же модели ‘несчастной бабы’.
‘Русский стандарт’ тот же.
Своя комната?
Ха!
Камера для ценного заложника, приобретенного в кредит репетиторами по математике.»
Это я не адрес сменила.
Ад сменил декорации.
Мое предательство матери не купило счастья.
Купило ад премиум-класса.
Он сорвался.
Мгновенно.
Как будто только и ждал моего добровольного заточения.
Галя с ее капустными котлетами была ширмой. Живой инсталляцией его ‘благополучия’.
А я поняла остро, как скальпель: я променяла ледяную тень матери на живого дьявола в дорогом одеколоне.
И он только что напомнил: я – его собственность. Инвестиция.
Он не менялся.
Сделал паузу. Стратегическую.
Для мести.
Матери – через мой уход, который должен был ее добить.
Мне – за то, что была ее дочерью, за все годы ее холодности.
Как только мать была сломана моим предательством, а я – заперта в его ‘чистой’ крепости, демоны вернулись.
Водка.
Гнев.
Унижения.
Галя с ее несчастными детьми – реквизит в его спектакле триумфа.
Юрфак – трофей, пыль в глаза.
Главное было – победить. Разрушить нас обеих.
И он победил.
Торговля будущим – его конек.
Репетиторы за лояльность. Юрфак за душу.»
«А в ‘пометке’ дочь, сбежавшая к отцу-трактористу, получила бы подзатыльник, ведро картошки и крик: ‘Паши, лентяйка!’.
Больно? Да.
Унизительно? Еще как.
Но честно.
Без этой лживой ленинградской игры в фасады и амбиции.
Здесь, в городе призрачных надежд, я сама купила билет в новый круг ада.
Потому что Сашенька когда-то не просто пожалел, а ненароком вложил в душу страшную аксиому: любая надежда – лишь приманка в капкане.
Джек знал это интуитивно – он и был капканом.
Мой Джек рычал на отца.
Я не послушала. Вошла в клетку сама.
«Как войду позже в постель к Джеку без защиты, поверив в ‘чистоту’ его слов, как поверила в ‘чистоту’ этой проклятой двушки с запахом ‘Русского стандарта’ и страха.»
Глава 14. Ледяное Предательство: Когда Слияние Душит
«Чистая двушка» Гали стала лишь новой ареной для старой войны.
Но самая страшная битва шла не с отцом и не с «новой тетей».
Она бушевала внутри меня. Молча.
Глухо.
Как подземный толчок, который не виден снаружи, но рушит фундамент.
Заморозка
Я лежу на диване в своей «камере» после скандала. За стеной – пьяный храп отца.
Шепот Гали.
Плач Вовы.
Но это все – фон.
Главное – ледяная пустота внутри грудной клетки.
Там, где должна была быть боль за мать, стыд за предательство – ничего.
Ни капли.
Только мертвящий холод. Как в морозильной камере.
Я пытаюсь «заставить» себя почувствовать. Вспоминаю мать у окна в день моего ухода.
Ее спину.
Молчание.
Пустоту.
Мозг знает: я предала.
Я ушла к тому, кто ее мучил. Я стала его оружием.
Но душа не откликается. Ни капли вины.
Ни жалости.
Только этот всепроникающий, тошнотворный холод.