Миа Сольве – Дочь, которую не ждали. Хроники выживания из Ленинграда (страница 23)
Энергоэффективно. Смертельно.»
«Я не «могла» назвать себя предателем.
Не потому, что не знала правды.
Потому что это убило бы меня.
Принять, что я, как и отец, использовала боль матери как оружие?
Что я ударила в самое уязвимое место – в ее одиночество?
Моя психика сказала: ‘Стоп. Замораживай. Или сломаешься’.
Я выбрала лед.
Как она.
Я стала ее дочерью не по крови, а по способу выживания: заморозь боль – или умри.
Ее смех над моим юрфаком…
Это был не просто смех. Это был убийца надежды.
Она вбивала меня в землю с мастерством палача.
Папины подруги?
Их шепот о библиотеке был слабым лучом сквозь толщу льда.
Ее ‘ты никому не нужна’ – ледник, похоронивший луч.
«Я не пошла в библиотеку не из лени.
Из-за ледяного гнета ее неверия, ставшего моим внутренним пейзажем.»
«Она до сих пор винит меня.
В разводе.
В своей сломанной жизни. В том, что отец ушел.
Она – вечная Королева-Жертва.
Ей все должны.
Весь мир виноват. Особенно я.
Ее поход в загс через 20 лет после развода, чтобы ‘восстановить свидетельство о не браке’?
Перформанс абсурда.
Обвинение отцу (‘украл!’), театру жестокости (‘попросил принести папку!’), миру (‘восстановила!’).
И я?
Я была марионеткой.
В ее руках – когда она прикрывалась мной (‘смотрите, какая у меня дочь-предательница!’), обвиняла (‘ты виновата, что он ушел!’), использовала как щит от собственной пустоты.
В его руках – когда он использовал меня как орудие мести, как доказательство своей ‘победы’.
Их руки – злые, неумелые, подлые – дергали за мои нити.
Мать не сказала тех слов спасения не потому, что боялась позора.
Она не видела в них нужды.
‘Я’ была ее позором.
‘Я’ – живым доказательством ее неудавшейся жизни.
Ее ‘любовь’ выражалась в привязывании меня к ее аду, чтобы я разделила ее вину и боль.
Освободить меня признанием ‘ты жертва’ – значит отпустить единственного свидетеля ее крушения.
Ее пытки.
Ее выбора терпеть. «Она не могла позволить мне выйти сухой из воды ее личного ада. Я
должна была утонуть вместе с ней.»
«А в ‘пометке’ дочь, сбежавшая к отцу, услышала бы от матери: ‘Ну что ж, видно, судьба твоя такая, дитятко.
Жаль, что не сложилось у нас.
Пиши хоть.’
И слезу.
Одну.
Честную.
В Ленинграде же с его интеллигентскими играми и Ницше, мать дочь не отпустила.
Она ее заморозила в долгу и вине.
Потому что Сашенька когда-то пожалел.
И научил нас обоих: любовь – это боль, которую надо нести молча, превращая в лед.
А я, взрослая, теперь раскалываю этот лед словами.
Больно.
Кровоточит.
Но это – моя оттепель.
Моя расплата за их вечную зиму.»
Глава 15. Казнь в "Пометке": Когда Рай Оказался Расстрельным Двором
После «чистой двушки» отца и ледяного склепа чувств к матери, оставался один мираж.
Деревня.
«Пометка».
Бабушка и дедушка.
Их дом пах сеном, пирогами и… казалось, спасением.
Когда ад в городе становился невыносим, я мысленно бежала «туда».
Рисовала картины: тишина, бабушкины теплые руки, дед, может, строгий, но справедливый.
Последний островок надежды.