Миа Сольве – Дочь, которую не ждали. Хроники выживания из Ленинграда (страница 19)
А я стала трофеем в его войне.
Спасибо, пап.
Ты научил меня главному: доверие – роскошь для дураков.
А будущее всегда имеет цену.
Часто – чужую боль.»
Глава 13. Расплата: Новая тетя и старые демоны
Война за выживание шла не только в истериках за закрытой дверью.
Она продолжалась в тишине.
В той особенной, звонкой тишине, что наступала после щелчка замка в «новой» квартире.
«Чистая двушка».
Фраза висела в воздухе, как мираж над раскаленным асфальтом.
Я стояла на пороге, портфель – мой нищенский скарб – вцеплен в ладонь до побеления костяшек.
После ледяного бардака материнского ада, после вечной войны молчания – здесь должен был быть порядок.
Тепло.
Спасение.
Отец клялся: своя комната. Галя, «новая тетя» – добрая душа с больным сыном инвалидом и маленьким сыном 5 лет.
Они вместе работали.
Она «приютила».
Нас, отребье после его скороспелого развода.
Ее шершавые руки учили меня лепить котлеты, рубить капусту. «Надо уметь, Анечка, – приговаривала она, и в ее усталых глазах я ловила отсвет чего-то, что приняла за надежду. – Жизнь не сахар».
Я верила.
Вот оно.
Плата за предательство матери – глоток нормальности.
Иллюзия разбилась не о порог.
О запах.
Знакомый.
Тошнотворный.
Тяжелый, удушливый смрад «Русского стандарта».
Он висел в воздухе густым маревом, пропитывая стены, новенькие занавески, саму идею «чистоты».
Галя встретила меня не улыбкой.
Ее взгляд – быстрый, косой, проскользил по мне, как лезвие по льду.
Взгляд не хозяйки. Соучастницы.
Как тот взгляд, что позже я поймаю в зеркале, спрашивая себя, как не увидела правду о Джеке.
«Отец в комнате», – бросила она, резко отвернувшись к плите. Шипение масла не могло заглушить гул из-за закрытой двери – предсмертный хрип спокойствия.
Я толкаю дверь.
Отец.
На краю кровати.
Пальто не снято.
Лицо – багровый шар.
Глаза – мутные озера, но сфокусированные.
Бутылка.
На тумбочке.
Наполовину пуста.
Он – курок, взведенный до щелчка.
«Ну что, принцесса?» – голос, как ржавая пила по металлу.
«Приехала в свой хрустальный дворец? Думала, тут рай?»
Он встает.
Шатается.
Волна перегара и пота бьет в лицо.
«Я тебе этот рай купил! Вбухал!
Репетиторы, шмотки, эта… эта хаза!»
Рука – взмах в сторону двери, за которой замерла Галя.
«Все в тебя вложил! А ты… ты мне должна! Кровью должна! Помни!
Должна!»
Скандал рвет
тишину, как бомба.
Он орет.
Слова – ножи знакомого калибра: черствость, неблагодарность, «ты – вся в мать!».
Галя шепчет что-то: «Сашенька, ну что ты, успокойся…»
Голос – безжизненный шелест.
Он ее отшивает одним взглядом.
Хозяина.
Она сжимается.
Прилипает к косяку. Смотрит в пол.
Не плачет.