Миа Сольве – Дочь, которую не ждали. Хроники выживания из Ленинграда (страница 18)
А пока мы с тобой… поживем…
Мы с тобой и… – он делал паузу, наблюдая за моей реакцией, – …с новой тетей. Хорошей хозяйкой.
Там тебе своя комната. Тишина.
Порядок.
Учись сколько хочешь!
Все только для твоей учебы и твоего будущего.
Выучишь язык английский! Будешь свободно говорить и работать юристом в иностранной компании! Мечта!»
Он продавал сказку. Спасение.
Бегство от "тупой" матери и ее унылого мира в царство порядка, перспектив и "новой тети".
Мамино молчание.
Она не спорила.
Не плакала.
Не умоляла: "Не верь ему!". Она смотрела куда-то мимо.
Как будто развод и мое возможное бегство к отцу были лишь еще одним эпизодом в давно знакомом кошмаре.
Ее капитуляция была полной.
Даже на меня она не смотрела с мольбой. Пустота.
Все та же ледяная пустота.
Смерть…
Развод состоялся. Юридически.
И по воле отца – эмоционально.
Я, запуганная, сбитая с толку лестными перспективами, опьяненная вниманием и «реальной» помощью (репетиторы! институт! своя комната!), поверила.
Или позволила себя убедить.
Я выбрала отца.
Предала мать. Окончательно.
Публично.
Сейчас взрослая я рассуждаю
«Мой отец открыл во мне стратегический резерв. Оказалось, я – идеальное орудие мести.
Качественное.
С перспективой поступления на юрфак.
Он ‘зашился’, привел себя в порядок не для меня.
Для финального удара по матери.
Развод?
Это был не финал.
Финал – когда дочь говорит: ‘Я ухожу к папе.
Он даст мне будущее.
А ты… ты тупая’. Хладнокровно.
Эффективно.
По-юридически.»
«Я предала ее.
Ту самую женщину у окна, которая когда-то была моей мамой.
Ту, за которую я билась в истериках.
Ее уже не было, но я плюнула на ее тень.
Я купилась на сказку про новую квартиру, ‘новую тетю’ и юрфак.
Поверила человеку, который бил меня подзатыльниками за гимн и оставил мать замерзать в шубе.
Я стала его сообщницей в уничтожении последнего, что в ней оставалось – статуса матери.
Он добил ее мной.
И я позволила.»
«Это не было ‘отцовской любовью’.
Это была месть. Изощренная, расчетливая, «красивая».
За все годы, которые она ему ‘испортила’ своей слабостью, слезами, созависимостью.
За то, что он когда-то ‘пожалел’ и не выгнал в ‘пометок’.
Он отобрал у нее последнее – дочь.
Доказал ей и миру: она – плохая жена (раз он ушел к другой), плохая мать (раз дочь выбрала его), никчемность.
А я?
Я была инструментом. Удобным, податливым подростком, мечтающим о спасении.
Он купил мое предательство репетиторами и обещаниями.
И я продалась. Добровольно.
От страха стать ‘дворником’ с ‘тупой’ матерью.»
«А в ‘пометке’ развод, наверное, выглядел бы проще: тракторист ушел к другой, баба выла на всю деревню, а дочь осталась с матерью или бабкой.
Без юрфаков, репетиторов и ‘новых теть’ в чистых двушках.
Больно, но честно.
В Ленинграде же с его претензиями и Ницше в прошлом, развод стал изысканной пыткой.
Отец, временно ‘зашившийся’, использовал мои подростковые страхи и мечты как скальпель, чтобы вырезать мать из моей жизни и своей биографии.
Он не просто ушел.
Он победил.