Миа Сольве – Дочь, которую не ждали. Хроники выживания из Ленинграда (страница 15)
Просто прикоснулась.
На мгновение.
Как к гробу.
Потом резко задвинула шубу вглубь шкафа, захлопнула дверь.
Щелчок.
Звук захлопнувшейся крышки.
Надежде конец. Маме – тоже.
И она опять испугалась и опять стыд и страх превозмог… и она выбрала смерть, вместо того чтобы сбежать…
Я уже взрослая рассуждаю
«Я видела, как в ней что-то сломалось.
Окончательно и бесповоротно.
Не плакала.
Не кричала.
Не рвала на себе волосы. Просто… погасла.
Ее глаза, в которых еще недавно горел огонек глупой, наивной надежды, стали пустыми.
Как выбитые стекла в заброшенном доме.
Я поняла тогда, девятилетней, на уровне животного ужаса: моя мама умерла.
Не физически.
Она ходила, готовила какие-то несъедобные макароны, убирала.
Но там, внутри, где жила личность, надежда, злость, даже страх – там была пустота.
Умерла вместе с верой в ‘особый случай’, в ‘как раньше’, в то, что она хоть что-то значит.
Теперь она была просто функцией.
Тенью, скользящей по квартире, которая боялась даже собственной тени
Он добил ее не морозом. Унижением.
Тщательно спланированным, хладнокровным.
Он показал ей ее место в его вселенной: вещь.
Вещь, которую можно выманить сладкой ложью, использовать ее последнюю радость (шубу) как орудие пытки, выставить за дверь и бросить.
И самое страшное – она приняла это.
Ее молчание, ее пустота были белым флагом.
Полной и безоговорочной капитуляцией.
Больше она не пыталась его урезонить, не просила внимания для меня, не надевала шубу даже в лютый холод.
Просто существовала.
Как мебель.
А я видела это. Я была свидетелем ее духовной смерти.
И в тот момент я усвоила последний, самый страшный урок: защищать ее бесполезно.
Она сдалась.
Значит, и мне надо сдаться? Или бороться в одиночку? Вопрос повис в ледяном воздухе нашей квартиры, пропитанном запахом мокрой шубы и отчаяния
Гробовой тишиной после подлости.
И кроличьей шубой, запертой в шкафу – надгробным памятником последней женской надежде в этом доме.
Спасибо, Сашенька, что когда-то пожалел.
Ты подарил нам не просто ад.
Ты подарил нам вечную, безмолвную зиму души.
И шубу – как саван для всего живого, что в нас еще теплилось
А в настоящем ‘пометке’ баба, наверное, вломила бы трактористу чугунной сковородкой по башке, выгнала бы в хлев и кричала на всю деревню, чтобы соседи знали – каков он, подлец.
Или расплакалась бы в три ручья на плече у соседки Марфы.
Там горе было громким. Ярким.
Человечным.
В Ленинграде же с его претензией на интеллигентность, с Ницше на полке и ‘оригинальностью’ в крови, убивали тихо.
Холодной расчетливостью.
Глава 11. Истерика как молитва и Мигрень как крик тела
Моя война за выживание шла не только на кухне с кастрюлями.
Она бушевала внутри – дико, безумно, с воплями, которые могли разорвать горло.
Каждый раз, когда мама выходила из квартиры – хоть на минуту, хоть вынести мусор – меня накрывало цунами паники.
Не просто страх.
Адский, животный ужас, что она не вернется.
Как тогда, с шубой. Навсегда.
Истерика. Старт.
Щелчок замка.
«Чик-чик.»
Мама за дверью.
Я – у окна, прилипшая лбом к холодному стеклу, высматривающая ее в проеме подъезда.
Развитие.
Сердце – «бум-бум-бум» – колотится так, что кажется, выскочит.
Как тогда… за шторой…. От страха…
Дыхание сбивается.