Миа Сольве – Дочь, которую не ждали. Хроники выживания из Ленинграда (страница 14)
А меня… он сделал соучастником.
Дал мне знание: мама брошена.
На морозе.
В священной шубе.
И я должна была с этим жить.
Бояться «за» нее еще сильнее.
Чувствовать себя еще беспомощнее.
Это был высший пилотаж его ‘воспитания’.
А в ‘пометке’ тракторист, наверное, напился бы и заснул в сарае.
Или наорал на бабу.
Но он не стал бы играть в кошки-мышки с кроличьей шубой и женской надеждой.
Его жестокость была бы простой, как кулак.
Не изощренной, как лезвие.
В Ленинграде же с Ницше и ‘оригинальностью’ учили гимны подзатыльниками, а любовь – предательством на морозе.
Потому что Сашенька пожалел.
И я получила докторскую степень по распознаванию зла и искусству жить в блокаде страха.
Диплом – выжженная душа и вечный вопрос: ‘Где мама? Не замерзла ли?’."
Глава 10. Надгробие из кролика
Она вернулась.
Не сразу.
Часовой стрелке, отсчитывавшей мой детский ужас у окна, показалось, что прошла вечность.
Ленинградская зима сгущалась за стеклами, крадя последние краски.
И вот – ключ в замке.
Не звонкий, а какой-то… глухой.
Как стук земли о крышку гроба.
Дверь открылась.
Не ворвалась – вползла. Мама.
Стояла в прихожей, залитой желтым светом лампочки-«груши».
Она была мокрая.
Не от снега – от слез?
От тумана Невы?
От просто сырости мира?
Ледяные капли свисали с растрепанных волос, пряди которых прилипли ко лбу и щекам.
Лицо – белое.
Не от мороза.
От пустоты.
Глаза, которые всего час назад сияли перед зеркалом в предвкушении «как раньше», теперь были выбитыми окнами.
В них ничего не отражалось.
Ни меня.
Ни страха.
Ни злости.
Ничего. Абсолютная, ледяная пустота.
Кроличья шуба висела на ней тяжелым, мокрым саваном.
Мех, когда-то пушистый и гордый, слипся, потемнел, повис жалкими сосульками. Воротник лежал бесформенной массой.
Она не снимала ее сразу. Стояла.
Как памятник самой себе. Капли падали с подола на линолеум, образуя темное озерцо.
Аромат нафталина – тот самый, что хранил надежду на «особый случай» – смешался с резкой сыростью, речной тиной и чем-то другим… Горьким.
Как пепел.
Как тоска.
Запах утопленной мечты.
Молчание. Оно висело в воздухе гуще пара от мокрой шерсти.
Она не всхлипывала.
Не ругалась.
Не спрашивала: «Где он?».
Просто тишина.
Глухая, всепоглощающая. Громче любых криков, громче папиных скандалов.
Это была тишина смерти при жизни.
Наконец, она пошевелилась.
Медленно, как автомат, сняла шубу.
Не бросила на пол. Понесла к шкафу.
Открыла дверцу.
Достала чехол.
Аккуратно, с какой-то жуткой, механической бережностью, надела его на мокрую шубу.
Потом… прикоснулась ладонью к мокрому меху сквозь ткань чехла.
Не погладила.