Мэтт Маккарти – Настоящий врач скоро подойдет. Путь профессионала: пройти огонь, воду и интернатуру (страница 17)
Он показал на маленькую белую маркерную доску, в левой части которой были записаны по вертикали фамилии, включая его собственную. Сверху по горизонтали были написаны четыре буквы: «ОВСТ».
– «О», – сказал Байо, ударив по доске пальцем, – означает остановку сердца. Количество случаев остановок сердца, с которыми каждый из нас имел дело за этот месяц.
– Ты считаешь?
– А как же! «В» – это «выжившие». Количество людей, переживших остановку сердца.
– Прямо табло со счетом, – прошептал я себе под нос.
– «С» – это «смерти».
– А «Т»? – спросил я, уставившись на последнюю колонку, которая была пустой. – Тромбоз?
Байо засмеялся:
– «Т» – это категория, которую я придумал только на днях. Она означает «туалет». Это количество остановок сердца, случившихся, когда дежурный врач, которого вызывали, сидел в туалете. К сожалению, этот показатель так и остается на нуле.
Я моргнул:
– Погоди, что?
– Как ты можешь заметить, доктор Маккарти, – продолжил Байо, – в моих колонках «О» и «В» по одиннадцать галочек.
– Вижу. Одиннадцать остановок сердца – одиннадцать выживших.
– А колонка «смерти», как отчетливо видно, совершенно пустая.
У других врачей в списке соотношение выживших составляло чуть более 75 % – невероятный показатель по сравнению со средним по стране. Байо вместе с тем не было равных.
– Ты спас каждого.
Я стоял перед ним, пораженный.
– Неплохо, – похвалил я, рассчитывая вытянуть из него побольше.
– В этом году у тебя будут ситуации, много ситуаций на самом деле, когда ты будешь спрашивать себя, зачем пошел в медицину, – объяснил Байо. – За этот год весь твой энтузиазм иссякнет.
– Могу представить.
– Я хочу, чтобы ты запомнил этот момент, – сказал он, сдерживая улыбку. – Потому что видеть в графе «смерти» большой жирный ноль чертовски приятно.
– Запомню. Обязательно запомню.
В очередной раз мне не верилось, что всего годом ранее он был на моем месте. Как вообще я мог стать им? Я быстренько оценил, что каждый день узнаю от двадцати до пятидесяти новых фактов и обучаюсь одной процедуре. Если экстраполировать это на целый год, то получается целая куча знаний. Тем не менее года мне казалось явно недостаточно. Темп обучения постепенно замедлится, да и часть я непременно забуду. К тому же я просто не мог себе представить, чтобы все мои наставники были такими же одаренными, как талантливый доктор Байо.
– В работе врача падения будут низкими, – предупредил он. – Очень низкими. Немыслимо низкими. Но взлеты….
– Да?
– Взлеты будут приятными. Очень приятными!
Глава 12
Байо всплеснул руками, словно музыкальными тарелками:
– Ладно, хватит праздновать. Вернемся к работе. На чем мы остановились?
Я последовал за ним из ординаторской обратно к компьютерам.
– Ты сказал, что хочешь, чтобы я сделал кому-то гваяковую пробу.
– Ах да! На самом деле тебя ждут два развлечения. Забыл упомянуть про «З и С».
– «З и С»?
– Заболеваемость и смертность. Это совещание. Время от времени все отделение собирается вместе, и мы обсуждаем пациента, с которым кто-то сильно облажался.
Новичку в медицине может казаться, что ему сложно, потому что опыта еще мало. Однако, если ты решил стать врачом, проще не будет уже никогда.
Я сразу же подумал про Гладстона. Его случай, определенно, как нельзя кстати подходил для разбора на совещании, предназначенном для анализа медицинских ошибок. Интересно, наверху уже знали о том, что произошло? Я слышал про одну-две небольшие ошибки, сделанные другими интернами из моей группы, но ничего даже рядом не стояло с тем, что произошло с Гладстоном, – подробно рассматривать там точно было нечего. Мысленно я представлял, как кто-то держит папку с надписью «З и С», содержащую всего один листок бумаги, на котором описан мой идиотский просчет. Я не сомневался, что говорить будут обо мне.
Я, может, и мог утопить свои постоянные мысли о Гладстоне и чувство стыда от звонка Сотскотта в суматохе отделения кардиореанимации, но теперь был вынужден думать о том, как, вероятно, буду опозорен перед всеми коллегами. Что подумает Крутой? Может ли за всем этим последовать какое-то наказание? В животе забурлило. Интересно, услышал ли Байо?
– Господи, – пробормотал я.
– Все якобы анонимно, но мы, как правило, понимаем, кто в ответе. Страсти кипят, люди выходят из себя, эго оказываются раздавлены, – Байо сжал кулак. – Это трагедия с щедрой примесью непроизвольной комедии. Я всегда наблюдаю, как завороженный.
– Звучит ужасно.
Как он мог быть настолько надменным?
– Не переживай, – сказал он. – Я напомню тебе об этом позже на неделе. Теперь же вернемся к нашим текущим задачам.
– Да. Покажи, кому нужно провести ректальный осмотр. Я готов.
– Вот тебе реактив, – Байо протянул пузырек с проявителем, который нужно наносить на стул. В случае наличия крови коричневые каловые массы должны окраситься ярко-голубым.
– Спасибо.
– Нет, спасибо тебе.
Одна из медсестер похлопала Байо по плечу и что-то прошептала ему на ухо. Я нанес пару капель проявителя на палец: не хотел облажаться, когда буду делать это с образцом кала. Я почувствовал удачный момент, чтобы попробовать что-нибудь выпытать у Байо.
– Ты сказал, что падения в этом году будут очень низкими.
Я растер проявитель между большим и указательным пальцем.
– Ага.
– Но все говорят, что станет лучше. Так ведь? Что с каждым годом становится все легче.
Он почесал подбородок.
– И правда говорят. Что ж, тебе следует знать, что это неправда.
Я нахмурился:
– Серьезно?
– Весь год люди будут заверять тебя, что на следующий будет легче. А потом и на следующий. Поверь мне, легче не становится.
– Да ладно!
– Не-а.
– Я не дождусь дня, когда почувствую, что понимаю, чем тут занимаюсь.
– Этот день не наступит. Чем больше знаний – тем больше ответственность.
– Наверное.
– Ты начнешь брать свою работу на дом, – сказал Байо, безучастно пялясь в экран компьютера. Мне хотелось постичь его внутренний мир. Его что-то мучило, о чем я не догадывался? Он думал о Карле Гладстоне? Или же просто морочил мне голову? Я изучил его лицо, но не нашел на нем никакой подсказки. Казалось, Байо совершенно не был обременен тревогой или сомнениями в себе. Но что же скрывалось за этой уверенной и высококомпетентной оболочкой?
– Ладно, – согласился я. – Меня это устраивает.
– Не ладно. Итак, сосредоточься, доктор Маккарти. Я хочу, чтобы ты провел ректальное исследование пациенту в четырнадцатой палате. Иди с богом, мой друг.
Несколько дней спустя мы с Байо подходили к закрывающимся дверям лифта. Он вытянул руку и раздвинул их: внутри было двенадцать человек в белых халатах, которые направлялись на «З и С» – совещание по заболеваемости и смертности. Я подумал о том, что скажу, если всплывет история с Гладстоном. Буду раскаиваться, это точно, но не искать оправдания. Я признаю свою ошибку и приму сопутствующие наказание и позор. Какой еще был у меня выбор?