Мэтт Маккарти – Настоящий врач скоро подойдет. Путь профессионала: пройти огонь, воду и интернатуру (страница 16)
Спонтанные отзывы о работе редко когда бывают приятными или конструктивными.
– Мэтт, ты просто сидишь в палате, ждешь. Я сталкивался здесь с разными людьми. Плохими, хорошими… – он затих. – По большей части с хорошими.
– Рад это слышать.
– Хорошие, плохие, но не злые[52], – он усмехнулся и уставился на меня. – Мэтт, такое ощущение, что ты все время куда-то спешишь.
– Потому что так и есть.
У меня непроизвольно напряглась спина.
– Такое ощущение, что ты говоришь со мной или с кем угодно в отделении только для галочки, – Бенни опустил голову. – Я говорю это лишь потому, что понимаю: ты еще молодой.
– И впечатлительный, – прошептал я.
Я немного расслабился. Мне было нелегко выслушивать подобную критику. Одно дело было чего-то не знать, будучи еще молодым, неопытным врачом, но никому не понравится услышать от пациента, что, как ему кажется, тебе на него наплевать. Тем не менее слова Бенни не звучали как выговор: его голос и доверительный тон нашей беседы меня успокаивали.
– Да, вы правы, – сказал я. – По правде говоря, я с трудом со всем справляюсь.
– Заметно.
– Ха. Замечательно. Правильно говорят – не показывай никому, как тебе тяжко.
– Но так необязательно должно быть.
Я покачал головой:
– Полагаю, мне нужно приходить сюда еще раньше.
– Дело не в этом. Совсем не в этом. Посмотри, что ты делаешь сейчас. Ты сидишь, и у нас с тобой настоящий разговор. Обычно ты просто…
– Планирую, как исчезнуть, как только захожу в палату.
– Ага. И половину времени ты смотришь в свои записи или по сторонам и не слушаешь.
– Но я слушаю!
– Реальность такова, какой ты ее воспринимаешь, Мэтт.
Почему он так сильно потеет?
– А что насчет вас? – спросил я. Может, я недооценивал, насколько тяжело он болен?
– Бывают хорошие дни, бывают плохие, – ответил Бенни. – Сегодняшний день не очень хороший.
Я и представить не мог себя на его месте, когда нужно просто ждать изо дня в день. Я был бы в бешенстве. Может, его состояние было не таким стабильным, как я предполагал?
– Вы кажетесь горячим, – заметил я. – Давайте проверим, нет ли у вас жара.
Только я приложил ладонь тыльной стороной к его мокрому лбу, как в дверь постучали.
– Перерыв окончен, – скомандовал Байо. – Пойдем поговорим.
– Спасибо, что позаботились обо мне, – сказал я Бенни, выходя из палаты. – Я позову к вам медсестру.
– Тяжко пришлось в поликлинике? – спросил Байо, пока мы шли к двум свободным компьютерам. Он был прав: мне было тяжко, только совсем по другой причине. То, что казалось мне неподъемным, для него было скучным. Я присмотрелся к лицу Байо. Собирался ли он вообще обсуждать Гладстона?
– Как бы то ни было, день предстоит загруженный. Ужасно загруженный.
Мне не хотелось об этом думать. Сделав глубокий вдох, я потянулся за бубликом. С каждым днем, что меня не привлекали к ответственности за случившееся с Гладстоном, становилось все проще жить дальше. Я терзал себя из-за этого, но постепенно у меня развивалось некое равнодушие к произошедшему. Я просто больше не мог продолжать переживать, потому что это помешало бы выполнять работу, да и в процессе наверняка уничтожило бы мой желудок. Время шло, от начальства не было никаких новостей, и было все легче считать, что я попросту раздул инцидент у себя в голове. Подними я эту тему, риск был бы слишком велик. В любом случае, теперь Гладстон находился, вне всяких сомнений, в более надежных руках, где бы он ни был.
«Сломаться может каждый». Эти слова наставника я вспоминал неоднократно в первый год врачебной практики и постоянно находил им подтверждение.
– Знаешь, – сказал я Байо, когда другой интерн из нашей группы, Лалита – высокая привлекательная женщина с легким британским акцентом и родом из Бангладеш – проскользнула мимо меня. – Я и правда восхищаюсь этими девчонками.
Лалита забирала Денис Ландквист на компьютерную томографию, в то время как два других интерна, Ариэль и Меган, выполняли парацентез одному из новых пациентов.
– Посмотри на них, – продолжал я. – Смышленые, энергичные, полные энтузиазма. Скачут по отделению, делая сто дел одновременно.
Официально это никто не признавал, но я чувствовал, что они справляются лучше меня, и постоянно искал тому подтверждение.
Байо улыбнулся:
– Просто знай, что каждый может сломаться, – улыбка исчезла. – Каждый.
– Как же так?
– Нельзя вечно разгребать дерьмо с улыбкой на лице.
– А что случилось? Ты сломался?
Он сделал оборот на своем кресле.
– Без комментариев. Кстати насчет разгребания дерьма. Мне нужно, чтобы ты сделал кое-кому гваяковую пробу кала.
– Разумеется.
Байо хотел, чтобы я вставил палец в перчатке в задний проход пациенту для проверки на наличие внутреннего кровотечения. Интересно, ему было обязательно просить об этом с таким довольным видом?
– Ну что, пора браться за дело, – сказал Байо, похлопав меня по плечу. – Раньше когда-нибудь выполнял эту процедуру?
– Ну…
– Приму это за очередное нет. Вас там вообще чему-нибудь учат в Гарварде? Хоть чему-то?
– Один раз я это делал. Но не на пациенте.
Байо потер руки и заулыбался:
– Ох, доктор Маккарти, будьте уж добры рассказать поподробнее.
– Ну, рассказывать особо нечего. В медицинской школе один парень, у которого отец умер от рака простаты, помогал студентам учиться проводить ректальный осмотр, выступая в роли этакого универсального подопытного кролика. Практически каждый с нашего потока однажды вставлял ему в зад свой палец. Чудесный малый.
– Сколько бы ему ни платили, этого было мало, – рассмеялся Байо. – Я, правда, удивлен, что это было среди тех немногочисленных практических навыков, которым вас обучали в Гарварде, – он махнул рукой. – Впрочем, неважно. Я хочу дать антикоагулянт одному из наших новых пациентов, однако перед этим нам следует убедиться, что у него нет внутреннего кровотечения. Тут-то за дело и возьмешься ты.
В ту же секунду заорали динамики: «ОСТАНОВКА СЕРДЦА! ПЯТЫЙ ЭТАЖ, ЮЖНОЕ КРЫЛО! ОСТАНОВКА СЕРДЦА! ПЯТЫЙ ЭТАЖ, ЮЖНОЕ КРЫЛО!»
В мгновение ока Байо и след простыл. Я откинулся в кресле и представил, как он бормочет себе под нос: «ABC, ABC», мчась по коридору. Он вернулся двадцать минут спустя, изящно держа руки ниже груди, словно ему только что сделали маникюр.
– Следуй за мной, – еле различимо позвал он.
Байо выглядел вымотанным, словно произошло нечто ужасное. К счастью, я не видел на его рубашке никаких следов кала.
Он отвел меня в заднюю часть отделения, и мы зашли в ординаторскую – загроможденную комнату, где на двух черных кожаных диванах были раскиданы недоеденные сэндвичи с вареной колбасой и пакеты из-под чипсов.
– Потрогай, – сказал Байо, не сводя глаз со своих рук. – Давай, потрогай.
Я присмотрелся к нему в поисках улыбки, какого-нибудь признака того, что он шутит, однако Байо говорил совершенно серьезно. Я дотронулся до его рук и погладил кончики его пальцев.
– Это странно, Байо, – заметил я, обернувшись, чтобы убедиться, что нас никто не видит. – Что происходит? Зачем я глажу твои руки?
– Это, мой друг, исцеляющие руки.
Он поднял их вверх и подошел к окну во всю стену, выходящему на Гудзон.
– Взгляни, – Байо подозвал меня жестом к себе. – Сюда.
Врач должен четко понимать, зачем он пришел в медицину и о ком он будет заботиться: о себе или своих пациентах.