Мэтт Маккарти – Настоящий врач скоро подойдет. Путь профессионала: пройти огонь, воду и интернатуру (страница 18)

В больнице, где я проходил практику, среди врачей было довольно много спортсменов. И я в их числе.

– Можно определить, какой перед тобой врач, на основании того, что человек просовывает в закрывающиеся двери лифта, – сказал Байо, когда мы втиснулись в кабину.

– Серьезно?

– Терапевт просовывает руку. Хирург – голову.

– А социальный работник, – послышался сзади женский голос, – просовывает свою сумочку.

Крупный бородатый мужчина под метр девяносто, в джинсах и белых кедах с развязанными шнурками, улыбнулся и положил руки на плечи Байо.

– Посмотрите, кто это тут у нас, – сказал он, разминая руками основание шеи Байо. – Мой первый и последний…

Байо вывернулся из его хватки, словно спасающийся от шейного захвата младший брат.

– Как дела, Джейк?

Байо показал большим пальцем в мою сторону.

– Это мой интерн. Большой Джейк был моим первым ординатором. Научил меня всему, что я знаю…

– Когда этот парень пришел в прошлом году, – оборвал его Джейк, положив свою пятерню мне на трицепс, – он не мог локтя от задницы отличить!

Я просто не мог себе это представить.

– Это так, – подтвердил Байо. – я был никчемным.

– Нет, – не поверил я. – Быть такого не может!

– Еще как может, – возразил Джейк, рассмеявшись себе под нос. – Этот парень был ходячей катастрофой.

Все остальные в лифте стояли молча, в то время как я пытался представить некомпетентного Байо. Как он носился со страхом в глазах вместо привычной уверенности. Как беспомощно возился с пациентами в поликлинике. Как отвечал на звонок Сотскотта. Этот образ просто не укладывался в голове.

Лифт остановился на первом этаже, и, выйдя из него, я осознал, что Джейк больше напоминает полузащитника, чем врача. Возможно, в прошлом он играл в футбол. Здесь, в Колумбийском университете, было полно бывших спортсменов. Он хлопнул себя по колену.

– И теперь, – обратился Джей к Байо, – ты говоришь интерну, другому врачу, что делать? Удивительно.

– Круговорот жизни, – безразлично отозвался тот.

Джейк повернулся ко мне:

– Он тебе рассказал про «З и С»?

– Да, немного, – я не знал, как воспринимать этого здоровяка. – Он сказал, что люди выходят из себя. Что-то про то, как оказываются раздавлены эго.

– И слезы, – сказал Джейк. – Не забывай про слезы.

– Буду смотреть в оба.

– Небольшой совет, – добавил он, наклонившись ко мне и кивнув в сторону Байо. – Не верь ни единому его слову.

Мы расселись в аудитории, и я стал готовиться к худшему. Вокруг меня тараторили на малопонятном мне языке, но все голоса умолкли, когда к кафедре вышел врач и постучал в микрофон пальцем.

– Добро пожаловать, – сказал он, – на «З и С».

Я оглянулся в поисках признаков надвигающейся беды и молился, чтобы не обсуждали Карла Гладстона. Кто-то сказал, что первая половина жизни проходит в скуке, а вторая – в страхе. Если это так, я только что достиг среднего возраста.

– Сегодня мы будем обсуждать один случай с неудачным исходом. Как всегда, я напоминаю всем, что сегодняшнее совещание полностью конфиденциально и…

Мой пейджер запищал: «СЕМЬЯ ЛАНДКВИСТ ЖЕЛАЕТ ОБСУДИТЬ ВЫПИСКУ, СРОЧНО ВЕРНИТЕСЬ В ОТДЕЛЕНИЕ».

Я сделал глубокий вдох, а потом еще один. Мне нужно было идти, но я не мог встать. Навострив уши, я слушал, как в динамиках рассказывается про всякие общие положения, касающиеся совещания «З и С», – меня особенно интересовало, прозвучат ли слова «Гладстон» или «анизокория». Между тем вступительная часть все продолжалась. Байо взглянул на меня, изучающего аудиторию в поиске смотрящих в мою сторону глаз. Пейджер снова зажужжал. Мне нужно было идти. Я показал сообщение Байо, пожал плечами и удалился, гадая, будет ли мне устроен разнос заочно.

Глава 13

Я зашел в палату к Денис Ландквист и увидел ее мужа Питера, сидящего рядом с ней и нежно поглаживающего ее руку. Денис спала, а у Питера, одетого в темно-серую водолазку и зеленые джинсы, на коленях лежал блокнот в линейку. Он был молод – наверное, тридцать с небольшим. Как только я зашел в комнату, он резко встал. Он был как на иголках.

– Вы лечащий врач? – спросил Питер.

– Нет, – сказал я, пожимая ему руку. – Я интерн, Мэтт. Работаю с лечащим врачом.

Я сел рядом с ним, и он кивнул, сжав в руке безжизненные пальцы Денис. Его нежность тронула меня. Он был крепким, хорошо сложенным мужчиной, но при этом говорил тихо, чуть ли не шепотом, словно боялся разбудить жену.

– У меня к вам куча вопросов, – сказал он, дотронувшись до желтого блокнота. – Найдется несколько минут?

– Конечно, задавайте.

Я помнил о том, что обычно был слишком хмурым, и попробовал разрядить обстановку широкой улыбкой, хотя не совсем понимал, чему именно улыбаюсь. Денис шла на поправку, но ее состояние по-прежнему оставалось тяжелым. У нее был совершенно неестественный цвет кожи, из-за него она была похожа на манекен. Радоваться было особо нечему. Мне стало интересно, существует ли у врачей какое-то специальное выражение лица, означающее осторожную надежду. Нечто, что выражало бы сдержанный оптимизм. Мне следовало начать присматриваться к тому, как ведут себя в подобных ситуациях Байо и доктор Крутой.

Если врач слишком боится совершить ошибку, он попросту не сможет адекватно заботиться о пациентах, ведь этот страх – забота о репутации, а не о них.

Питер потянулся к своим очкам для чтения, лежавшим на маленькой прикроватной тумбочке, но, поняв, что для этого ему придется отпустить руку Денис, решил обойтись без них. Я ринулся было подать их ему, но он махнул рукой и прокашлялся:

– Сегодня кто-то упомянул потенциальную пересадку. Ей что, нужно новое сердце?

Я искоса посмотрел на эту молодую женщину. Несмотря на ужасный цвет кожи, состояние Денис постепенно улучшалось, и во время обхода мы обсуждали ее перевод в отделение общей кардиологии в ближайшие дни. Может, Питер услышал, как говорили про кого-то другого?

– Не уверен, – сказал я. – Не припомню, чтобы кто-либо говорил о необходимости пересадки сердца вашей жене Но мне не хотелось бы вводить вас в заблуждение.

– Понял, – Питер зачеркнул первый вопрос и сделал глубокий вдох.

Я наклонился поближе и увидел в блокноте тринадцать вопросов. Я тут же предположил, что в лучшем случае смогу ответить на четыре, может быть, пять из них. Казалось, я неизбежно разочарую Питера или, хуже того, оставлю его в замешательстве, как это было с Сэмом. Сжав челюсть, я понял, что едва заметно отдаляюсь от Питера. Я непроизвольно откинулся на спинку и почувствовал напряжение в ногах, словно собирался встать: мой организм удирал без моего ведома. Так вот о чем говорил Бенни! Взглянув на смотрящего на меня Питера, я представил, что во мне видел Бенни: врача, который закрылся в себе и делает все на автомате. Врача, которого, вероятно, недостаточно сильно волнуют пациенты. Врача, который настолько боится ошибиться, что не может должным образом о них заботиться. Я взял себя в руки и нагнулся вперед, посмотрев Питеру в глаза.

– Разумеется, я узнаю, обсуждается ли какая-либо процедура на сердце, – сказал я. – Но не думаю, что это так.

Питер кивнул. Он смотрел на слова, записанные им в блокноте, но ничего не говорил. Он просто поглаживал руку жены и наблюдал, как она дышит. Денис издала легкий булькающий звук, и он с надеждой приоткрыл рот. Я наклонился, чтобы прочитать вопросы и ответить на них своими силами. Скосив глаза, смог разобрать только следующий.

«Почему Бог это допустил?» Не-а.

Изучив всю страницу, я увидел нарисованное сердце, внутри которого было написано:

«Денис + Питер»

Я взглянул на этого убитого горем мужа, а затем снова на блокнот. В нижнем углу Питер нарисовал сердце меньшего размера, разбитое и без имен. Подняв глаза от рисунка, я увидел, как Питер поправляет Денис челку, чтобы убрать волосы подальше от глаз.

А затем я разразился слезами.

Не просто прослезился, а натурально зарыдал, со всхлипами, тяжелым дыханием и содрогающимися плечами. Возможно, я боялся того, что могли обсуждать в этот самый момент на совещании «З и С», или же дело было в том, что я оказался свидетелем столь сильной любви и душевной боли. Может быть, всему виной был недосып, но главное, открывшись Питеру, прочувствовав его любовь и отчаяние, я оказался не в состоянии с этим справиться.

Питер взял меня за плечо и легким, но настойчивым движением отвел в угол палаты.

– Мэтт, – быстро произнес он, – она что… умирает?

Мне стоило больших усилий взять себя в руки.

– Нет, – сказал я сквозь всхлипы. – Питер, у нее все замечательно. Она идет на поправку.

Он пытался что-нибудь понять по выражению моего лица:

– Тогда в чем дело?

«Когда не можешь утешить пациента, сделай так, чтобы ему пришлось утешать тебя».

Я мысленно был рядом с этим горюющим мужчиной, хотя одновременно находился в другом месте. Мне до смерти хотелось знать, о чем говорили на совещании по заболеваемости и смертности. Сколько человек покачивали головой? Кто проклинал мое имя?

– Мы рассчитываем, что Денис полностью поправится, – как только эти слова вылетели у меня изо рта, мне захотелось вернуть их обратно. Я не был уверен, что имею право рисовать столь радужную картину. Во время обхода все согласились, что состояние Денис улучшается, но оно по-прежнему было критическим.

– Ох, слава Богу, – выдохнул Питер, отшагнув назад. – Слава Богу.