Мэтт Маккарти – Настоящий врач скоро подойдет. Путь профессионала: пройти огонь, воду и интернатуру (страница 19)

– Да.

Мои слова шли вразрез с эмоциональным состоянием. Питер явно был в замешательстве.

«Вы любите свою жену», – хотелось сказать мне.

Я повернул свои заплаканные глаза в сторону Денис и произнес:

– Я только сейчас все осознал в полной мере. Я сожалею.

Он похлопал меня по плечу:

– Мы все прошли через многое.

Я рассмеялся сквозь слезы, как обычно это делают люди на похоронах. Вот и еще один совет, который нам забыли дать в медицинской школе: когда не можешь утешить пациента, сделай так, чтобы ему пришлось утешать тебя. Мы с Питером уселись обратно, и он снова взял Денис за руку.

– Мы можем просто посидеть? – спросил он, положив свой блокнот на кровать. – Просто посидеть втроем?

– Да, конечно.

Столь дикие перепады настроения были мне в новинку. Я даже забеспокоился, не началось ли у меня какое-нибудь аффективное расстройство. Как старшим врачам удавалось обзавестись достаточно прочной эмоциональной броней, чтобы не выть во всю глотку, при этом не превращаясь в бездушных роботов?

– Знаешь, – сказал Питер. – Меня убивает мысль, что я сыграл в этом свою роль.

Тыльной стороной ладони он коснулся мочки ее уха и нахмурился:

– Именно я рассказал ей про брата. Снова и снова прокручиваю в голове эту сцену – наверное, мне следовало сделать это как-то иначе.

Я вытер слезы о свой белый халат, в то время как по щекам уже потекли новые. Я был раздавлен. Каждый может сломаться, как сказал Байо. Я просто и подумать не мог, что сломаюсь столь быстро.

Глава 14

Когда час спустя мы снова встретились с Байо, я тщательно наблюдал за его глазами в поисках каких-либо признаков того, что про меня говорили на «З и С». Он, однако, так и не упомянул, что там обсуждалось, а я и не спрашивал. Мне было слишком страшно. Совещание прошло без каких-либо последствий, и меня это совершенно устраивало. Мы лишь обсуждали новых пациентов. Час за часом Сотскотт постепенно выходил у меня из головы.

– Слушай, – сказал Байо несколько дней спустя. – Мне нужно, чтобы ты провел ректальный осмотр еще одному пациенту. Палата шестнадцать.

– Само собой, – согласился я и вскочил со стула. За прошедшие дни я неплохо набил руку в ряде процедур. Теперь без проблем мог поставить катетер и наконец понял, как правильно направлять в желудок пациенту назогастральный зонд. – Думаю, я успею это сделать до обхода.

В медицине может ошибиться любой. И если есть сомнение в действиях вышестоящего коллеги, его необходимо озвучить.

Немного освоившись с выполнением этой процедуры, я чувствовал прилив воодушевления. Достав гваяковую тест-пластину с проявителем, я поплелся в сторону шестнадцатой палаты.

Когда я вернулся, Байо встретил меня с поджатыми губами.

– Что такое? – спросил я. Боковым зрением заметил Крутого. Обход вот-вот должен был начаться.

– Быстро ты, – ухмыльнулся он.

Я улыбнулся в ответ:

– Кровотечения нет.

– А ты ведь даже не спросил, зачем нужно проводить ректальный осмотр.

– Чтобы проверить, нет ли кровотечения, – ответил я. – К тому же ты меня попросил это сделать.

На тот момент я уже усвоил свои должностные обязанности: исполнять волю начальства. С учетом моей относительной неопытности неукоснительное соблюдение всех инструкций было наиболее безопасным вариантом как для пациентов, так и для меня самого.

– Действительно, – мы стояли молча, и он сложил руки на груди. – И?

Я не совсем понимал, к чему он ведет.

– Ты даешь мне десятки поручений.

– Это так.

– И я стараюсь выполнять их как можно быстрее и эффективнее.

Его лицо слегка искривилось:

– Энтузиазм поощряется. Но ты не думаешь. Ты делаешь.

– Да, много чего делаю. «Не думай. Делай».

– Слушай, Мэтт, весь следующий год тебе будут говорить, что делать. Хороший интерн выполняет все задания быстро и безошибочно.

– Я определенно пытаюсь.

– Однако отличный интерн остановится и задумается: «Есть ли в поручении какой-то смысл?»

– Что ты имеешь в виду?

– Действительно ли нужно проводить гваяковую пробу пациенту перед тем, как назначить ему антикоагулянт? – спросил он.

Я огляделся по сторонам.

– Я так понял, что это общепринятая практика в отделении.

– А об этом написано в каких-либо официальных рекомендациях? – осуждающе уточнил он.

Мне процедура казалась вполне логичной, но я не мог знать наверняка. Я уже многому научился в уходе за пациентами кардиореанимации, но еще не был экспертом.

– Я не уверен.

– Конечно, не уверен. Суть в том, что в какой-то момент тебе поручат сделать то, чего тебе делать не следует.

О чем он говорил? Эта мысль меня пугала. Что, если не все мои начальники будут такими же смышлеными, как Байо? В конце концов, ординаторы всего на год опережали меня и все еще проходили подготовку. Что, если у них возникнут проблемы с проведением процедуры или же они не смогут принять важное решение? Мысль о последствиях приводила меня в ужас.

Байо похлопал меня по спине и улыбнулся:

– Надеюсь, ты сможешь распознать такую ситуацию.

Обход пациентов начался несколькими минутами позже. Ариэль, дежурившая в ту ночь и не спавшая вот уже двадцать семь часов, начала с подробного описания необычного состояния пяти новых пациентов отделения:

– Женщина, сорок один год, с неишемической дилатационной кардиомиопатией[53] и биполярным расстройством, принимающая литий, поступила в кардиореанимацию сегодня в четыре утра.

Мне постоянно казалось, что коллеги-интерны справляются со своими обязанностями гораздо лучше меня, и это подпитывало неуверенность в себе.

До поступления в медицинскую школу Ариэль занималась консалтингом, решив на третьем десятке поменять сферу деятельности. Во время обхода она была настоящей звездой: докладывала четко, без единого лишнего слова. Я представлял себе, какой она была в своей прежней жизни, как стояла перед советом директоров в костюме, объясняя им, что компании следует сократить руководителей среднего звена и использовать меньше бумаги. Я подкрался к угольно-черному хвостику Лалиты.

– Привет, – прошептал я. – Как оно?

Мы так много работали со своими старшими напарниками-ординаторами, что времени поболтать особо не оставалось.

Лалита смотрела прямо на Ариэль, уголком рта она прошептала мне: «Тошнит». Я прикусил нижнюю губу, чтобы не засмеяться, тоже не сводя глаз с Ариэль – она говорила что-то про заостренные Т-волны на ЭКГ, – и задумался о том, что имела в виду Лалита. От чего именно ее тошнило? Ей нездоровилось? Или она имела в виду работу? Боковым зрением мне было толком не разглядеть выражения ее лица. Или она это про меня? Я все воспринимал на свой счет. Неужели я как-то ненароком ее обидел? Я глянул на Байо и вспомнил его слова про личные конфликты.

Я нацарапал в своем блокноте «От чего тошнит?» и подсунул его Лалите под нос. «От всего», – снова шепотом ответила она, по-прежнему не сводя глаз с Ариэль, которая отчаянно пыталась собрать в пучок спутанные волосы.

– А кто-нибудь задумывался, – сказала Лалита, обращаясь теперь ко всей группе, – что дело может быть в отравлении литием? Это все объяснило бы.

У меня уж точно такой мысли не было. Об отравлении литием мне доводилось только читать. Почти ни дня не проходило, чтобы я не восхищался интеллектуальными способностями своих коллег. В больнице работали люди с невероятно разными умами. У кого-то была, казалось, фотографическая память, в то время как другим легко давались числа и логическое мышление. Интерны и ординаторы Колумбийского университета были людьми, которые могли заниматься в жизни чем угодно, но выбрали медицину, где приходилось работать больше за меньшие деньги, потому что это было важно для них. Я был рад находиться в окружении таких людей.

– Как по мне, это довольно очевидно, – заключила Лалита.

Повернувшись ко мне, она прошептала: «Вчера ординатор заставил меня брать кровь у четырех людей. Совсем не круто». От врачей в других известных больницах не требовали проводить эту процедуру, на которую уходило много времени, но в медицинском центре Колумбийского университета мы этим занимались.

«Не говори».

Я до сих пор не очень хорошо умел брать кровь. Лалита же могла хоть с закрытыми глазами. Она ходила в медицинскую школу, где студентов обучали флеботомии[54] – в моей такого не было.