Мэтт Хейг – Причины жить (страница 3)

Именно это я и собирался сделать. В то время как моя девушка в полном неведении сидела на вилле, думая, что я просто вышел подышать свежим воздухом.

Я шел, считал шаги, потом сбился со счета, мысли разлетелись.

– Не трясись, – сказал я себе. Или мне кажется, что сказал. – Не трясись.

Я дошел до края обрыва. Я мог прекратить свои мучения, сделав еще один шаг. До смешного просто: всего шаг против боли существования.

А теперь послушайте. Если вы думали, что человек с депрессией хочет чувствовать себя счастливым – вы ошибались. Ему совершенно наплевать на такую роскошь, как счастье. Он мечтает только об отсутствии боли. О том, чтобы мозг перестал пылать, чтобы мысли перестали вспыхивать и дымиться, как старые пожитки в пожаре. Он хочет быть нормальным. Или, поскольку нормальность невозможна, стать пустым. А я мог стать пустым только оборвав свою жизнь. Один минус один равно ноль. Но вообще-то это не было легко. Самое странное в депрессии – это то, что даже при наличии суицидальных мыслей страх смерти никуда не исчезает. Разница только в том, что стремительно усиливается лишь боль жизни. Так что, если вам сообщают, что кто-то убил себя, важно понимать, что этот человек боялся смерти ничуть не меньше. Он не делал никакого «выбора» в смысле морали. Морализаторство тут ведет только к непониманию.

Так вот, я постоял на месте. Сперва собирался с мужеством, чтобы умереть, потом собирался с мужеством, чтобы жить. Быть. Или не быть. Смерть была совсем рядом. Еще капля страха – и чаши весов качнулись бы. Наверное, в какой-то из вселенных я сделал шаг, но в этой – нет.

У меня были мама, папа, сестра и девушка. Целых четыре человека, которые меня любили. И в тот момент я безумно желал, чтобы у меня вообще никого не было. Ни души. Именно любовь удерживала меня. Они-то как раз не знали, каково мне, что творится у меня в голове. Может, если бы они минут на десять смогли пробраться в мой мозг, то сразу бы такие: «О, ну да, ну да, конечно. Прыгай, ага. Ты ни в коем случае не должен терпеть такую боль. Разбегись, прыгни, закрой глаза – просто сделай это, и все. В смысле, если бы ты реально горел, я бы тебя одеялом потушил, но твой огонь невидим. Тут ничего не поделаешь. Давай, прыгай. Или дай пистолет, и я тебя пристрелю. Эвтаназия».

Но оно же не так работает. При депрессии твоя боль невидима.

А еще, если честно, мне было страшно. Вдруг я не умру? Вдруг меня просто парализует, и я, обездвиженный, застряну в этом состоянии навсегда?

Мне кажется, жизнь всегда подбрасывает нам причины не умирать, если хорошо вслушаться. Эти причины могут исходить как из прошлого – например, от людей, которые нас вырастили, от друзей или возлюбленных, так и из будущего – из возможностей, которые мы отсекаем.

Так что я остался жить. Я повернул обратно к вилле, и в итоге меня просто вытошнило от пережитого стресса.

Разговоры сквозь время – часть первая

ПРОШЛЫЙ Я: Хочу умереть.

НЫНЕШНИЙ Я: Но ты не умрешь.

ПРОШЛЫЙ Я: Это ужасно.

НЫНЕШНИЙ Я: Нет. Это замечательно. Поверь.

ПРОШЛЫЙ Я: Я не справляюсь с болью.

НЫНЕШНИЙ Я: Знаю. Но придется справиться. И эта игра стоит свеч.

ПРОШЛЫЙ Я: Почему? Что, будущее настолько радужное?

НЫНЕШНИЙ Я: Нет. Разумеется, нет. Жизнь не бывает идеальной. Меня все равно временами накрывает депрессивное настроение. Но мне лучше. Боль уже не бывает настолько сильной. Я разобрался в себе. И я счастлив. Прямо сейчас я счастлив. Буря заканчивается. Верь мне.

ПРОШЛЫЙ Я: Не верю.

НЫНЕШНИЙ Я: Почему?

ПРОШЛЫЙ Я: Потому что ты – из будущего, а у меня нет будущего.

НЫНЕШНИЙ Я: Я же тебе только что объяснил…

Таблетки

Я несколько дней толком не ел. Я не замечал голода из-за всей той дряни, которая происходила с моим телом и разумом. Андреа велела мне поесть. Пошла к холодильнику и принесла пакетик готового гаспачо.

– Пей, – сказала она, открутила крышечку и подала мне суп.

Я глотнул. И в тот же миг, едва распробовав, я вдруг осознал, насколько проголодался, так что глотнул еще. Я выпил примерно половину пакетика, а потом выбежал на улицу, и меня снова вырвало. Полагаю, рвота после готового гаспачо «Дон Симон» не может считаться самым достоверным в мире признаком болезни, но Андреа не собиралась рисковать.

– О господи, – сказала она. – Поехали.

– Куда? – спросил я.

– В больницу.

– Меня там будут пичкать таблетками, – возразил я. – А я не могу глотать таблетки.

– Мэтт. Таблетки тебе нужны. Ты сейчас не в том положении, чтобы отказываться от таблеток. Мы едем, окей?

Я тут поставил вопросительный знак, но, вообще-то, не могу сказать, что это был именно вопрос. Не знаю, что я тогда ответил, но знаю, что в больницу мы поехали. И что мне выдали таблетки.

Доктор осмотрел мои руки. Они тряслись.

– Как долго длился ваш приступ паники?

– Да он и не прекращался. У меня сердце все еще выскакивает. И мне не по себе.

«Не по себе» не было даже приблизительным описанием. Хотя не припоминаю, чтобы я еще что-то объяснял. Речь вообще стоила мне огромных усилий.

– Это адреналин, вот и все. Что у вас с дыханием? Вы слишком интенсивно дышали?

– Нет. Просто что-то с сердцем. Я дышу как-то… не так… и мне везде нехорошо.

Он прислушался к моему сердцу. Прижал мне два пальца к груди. Потом перестал улыбаться.

– Вы принимаете наркотики?

– Нет!

– Раньше принимали?

– Было дело, пробовал. Но на этой неделе – нет. Я, правда, много пил.

– Vale, vale, vale[4], – сказал доктор. – Вам нужен максимум диазепам[5]. Больше я вам ничего не могу предложить, – это звучало весьма внушительно – с учетом того, что реплика была от доктора из страны, где диазепам продается запросто, как парацетамол или ибупрофен. – Он вам поможет. Честное слово.

Я лежал и представлял, что таблетки работают. В какой-то момент паника будто бы уменьшилась до состояния просто сильной тревоги. Но этот миг условного расслабления вызвал новый приступ паники. И дальше – лавина. Все вдруг как будто резко отодвинулось от меня – как в сцене из «Челюстей», когда Броуди сидит на пляже и внезапно замечает акулу. Я лежал на диване, но меня в буквальном смысле куда-то уносило. Словно смывало дальше и дальше, прочь от реальности.

Убийца

В наши дни самоубийство – в том числе в Великобритании и Штатах – является наиболее частой причиной смерти: каждый сотый умерший покончил с собой.

Согласно данным Всемирной организации здравоохранения, суицид убивает чаще, чем рак желудка, цирроз печени, колоректальный рак, рак груди и болезнь Альцгеймера. А поскольку большинство тех, кто совершает суицид, страдает от депрессии, именно депрессия является самой смертоносной болезнью на планете. Она убивает больше людей, чем все виды насилия – войны, терроризм, домашнее насилие, разбойные нападения и перестрелки – вместе взятые.

Самое поразительное, что депрессия является настолько тяжелым недугом, что из-за нее люди убивают сами себя так, как не делают при других заболеваниях. И при этом многие до сих пор не считают, что депрессия – это настолько страшно. Если бы они так не думали, то не говорили бы всего того, что осмеливаются говорить.

– Да брось. Ну да, я знаю, что у тебя туберкулез, но могло бы быть и хуже. Никто же не умер.

– Да, я знаю, колоректальный рак – это тяжело, но попробуй поживи с человеком, который им болеет. Елки-палки. Кошмар.

– О, Альцгеймер? Ага, давай, расскажи мне. У меня он постоянно бывает.

– У всех временами случается проказа.

– А, менингит. Так ты просто возьми себя в руки.

– Да, да, у тебя нога горит, но неужели, если ты будешь постоянно о ней говорить, это тебе как-то поможет?

– Ладно. Ладно. Согласен. Да, у тебя не раскрылся парашют, и ты теперь падаешь со скоростью сто пятьдесят миль в час. Но есть же и плюсы. Ты вообще мог бы оказаться в Америке, а там вечно какие-то перестрелки.

Отрицательный эффект плацебо

Я был идиотом.

Я пошел окружной дорогой.

Мой путь к уверенному выживанию не был ни быстрым, ни легким, ни целесообразным. Что мне стоило бы сделать – это, разумеется, не позволять от меня отмахиваться. Я должен был настаивать. Я должен был подбирать подходящие лекарства. Я должен был начать терапию. Я должен был более вдумчиво разобраться, что же происходит в моей голове. Но я не стал. Долгое время даже не пытался.

Например, я только через двадцать лет – когда началась ковидная пандемия – начал общаться с психотерапевтом на регулярной основе, раз в неделю. Именно он помог мне протрезветь, когда я в очередной раз сорвался. Затем я выяснил – когда психотерапевт порекомендовал мне обратиться к психиатру, – что я не нейротипичен. Еще в школе считалось, что у меня есть некоторые «особые потребности» в определенных сферах, но только в сорок лет мне поставили диагнозы «аутизм» и «СДВГ» и я наконец понял, о каких особых потребностях шла речь. И мне оставалось только гадать, каким объемом депрессии и паники я обязан эмоциональному выгоранию из-за постоянных безуспешных попыток вписаться в окружающий мир.

В общем, когда психотерапевт был мне нужен, я к нему не обращался. Я звонил по телефонам доверия. Ходил к врачу. Как-то так. Если честно, терапию мне и не предлагали, да я и не мог бы ее себе позволить: ограниченный и привилегированный доступ к терапии – это катастрофическая проблема, выходящая далеко за пределы Великобритании. К тому же из-за своей агорафобии я вряд ли бы согласился даже на бесплатную (и на вообще любую) терапию. Каждый выход из дома выматывал меня, как будто я пробегал два марафона подряд. И я не преувеличиваю. Вот что, по-моему, людям особенно трудно понять. Когда ты болен, тяжело не только обратиться за помощью, но и добраться до нее. Есть финансовые, экономические, психологические, социальные барьеры, и все их нужно как-то преодолеть, как-то с ними разобраться.