Мэтт Хейг – Причины жить (страница 2)
Я помню день, когда умер прежний я.
Все началось с мысли. Что-то шло не так. Это было начало. Я еще не понимал, в чем дело. А потом, секунду или две спустя, в голове у меня возникло какое-то странное ощущение. Какая-то биологическая активность в затылке, чуть повыше шеи. В мозжечке. Какая-то пульсация или интенсивное мельтешение, будто там бьется бабочка; и еще покалывание. Я еще не знал, какими неожиданными бывают физические проявления депрессии и тревоги. Я просто подумал, что умираю. А потом у меня заколотилось сердце. А потом и
До этого момента я особо ничего не понимал о депрессии – знал только, что после моего рождения ею недолгое время страдала моя мать, и что прабабушка со стороны отца скончалась в результате самоубийства. Полагаю, у нас это семейная история, но именно над этой историей я особо не задумывался.
В общем, мне было двадцать четыре. Я за год до этого окончил магистратуру, и по итогам образовательного процесса у меня имелись только внушительные финансовые долги, полная голова мешанины из английской литературы и французской философии, множество недиагностированных проблем, череда упущенных должностей на разных окраинах Лондона, потому что ни на одной работе я не задерживался дольше месяца, и проблемы с выпивкой, которые мне не казались проблемами. Из положительного – я в это время жил и работал в Испании, в одном из самых тихих и живописных уголков Ибицы. У меня была девушка по имени Андреа и совсем не было денег, однако наши работодатели позволили нам обоим бесплатно жить на их вилле. Стоял сентябрь. Через две недели я должен был возвращаться в Лондон – и в реальность. Нужно было искать источник постоянного дохода вместо сезонных халтур за наличку. После шести лет студенческой жизни и летних подработок настало время взрослеть. Я изо всех сил тянул время, избегая взросления, и оно висело надо мной грозовой тучей. Теперь эта туча раскалывалась и проливалась на меня дождем.
Самая странная штука насчет сознания – это что у тебя в голове могут происходить самые жесткие вещи, но со стороны никто этого не видит. Весь мир сжимается. У тебя могут расшириться зрачки. Речь может стать бессвязной. Выступает пот. Но никто из гостей на той вилле не мог и представить, что я чувствовал, осознать весь тот ад, в котором я жил, и понять, отчего же смерть казалась мне такой невероятно привлекательной идеей.
Я три дня пролежал в постели. Не спал. Андреа регулярно приносила мне воду и фрукты, которые я едва мог есть.
Окно было все время открыто – ради свежего воздуха, но комната все равно оставалась душной и жаркой. Помню, как меня поразило, что я до сих пор жив. Я понимаю, что это звучит излишне патетично, но депрессия и паника нагоняют только патетические мысли. Короче, облегчение не наступало. Я хотел умереть. Нет. Это не совсем точно. Я не желал смерти – мне просто не хотелось жить. Смерть пугала меня. Смерть случается только с живыми. Но ведь бесконечное количество людей вообще никогда не жили. Я хотел быть одним из них. Такое вот старое, классическое желание: никогда не рождаться. Быть одним из трехсот миллионов сперматозоидов, у которых ничего не получилось.
(Какое же это счастье – быть нормальным! Мы все ходим по невидимым натянутым канатам, рискуя каждую секунду соскользнуть и лицом к лицу столкнуться с экзистенциальным ужасом, поджидающим своего часа в глубинах нашего разума.)
Обстановка в моей комнате была скромной. Кровать с однотонным белым покрывалом, белые стены. Возможно, там висела какая-то картина, но вряд ли. Ничего такого не помню. На тумбочке у кровати валялась книга. Я ее как-то открыл и сразу положил на место. Сосредоточиться совершенно не получалось. И все то, что я ощущал, невозможно было выразить словами, потому что это было за пределами слов. Я в буквальном смысле не мог ничего внятно описать. Боль была такой, что слова казались пустыми.
Я помню, как переживал за Фиби, младшую сестру. Она была в Австралии. Я беспокоился – а вдруг с ней, ближайшим ко мне в генетическом смысле человеком, произойдет нечто подобное. Мне хотелось поговорить с ней, но я не мог. Я помню, как мы вместе садились, ели лапшу быстрого приготовления и по кругу смотрели кино – «Бриолин», «Грязные танцы», «Изгои», «Клуб “Завтрак”». Еще в детстве, в нашем доме в Ноттингемшире, мы изобрели целую систему разговоров перед сном, перестукиваясь через стену между нашими комнатами. Теперь же я лежал и стучал в матрас, представляя, что она слышит меня на другом конце мира.
Тук. Тук. Тук.
У меня в голове не было терминов вроде «депрессия» или «паническое расстройство». В своей смешной наивности я всерьез думал, будто все, что я тогда переживал, было состоянием, которого никто другой никогда не испытывал. Это состояние было настолько чуждым мне лично, что оно казалось чуждым вообще всему нашему виду. Я был в таком ужасе, которого не знал никогда в жизни.
– Андреа, мне страшно.
– Все хорошо. Все будет хорошо. Все будет хорошо.
– Что со мной?
– Я не знаю, но все будет хорошо.
– Я вообще не понимаю, что со мной происходит.
А на третий день я вышел из комнаты, потом покинул виллу и отправился себя убивать.
Почему депрессия так трудна для понимания
Она невидима.
Она – не «печальное настроение».
Это неправильное название. Само слово «депрессия» наводит меня на мысль о спущенной шине, о чем-то дырявом и неподвижном. Может, так ощущается депрессия минус тревога, но вот депрессия, пронизанная страхом, не кажется чем-то плоским и статичным. (Поэтесса Мелисса Бродер однажды у себя в блоге написала так: «Какой идиот назвал это “депрессия”, а не “у меня в груди живут летучие мыши, и они занимают слишком много места. P. S. Я вижу тень”?») А в худшие дни ты отчаянно желаешь, чтобы случилось какое-нибудь другое горе, чтобы пришла физическая боль, потому что разум безграничен, и его страдания – когда они случаются – тоже становятся безграничными.
Быть счастливым при наличии депрессии – это как быть трезвым алкоголиком.
И очевидная причина у нее есть не всегда.
Иногда причины очень медленно раскрывают себя. Например, выгорание от постоянных попыток делать вид, что у меня нет СДВГ[3] и аутизма, которые на тот момент еще не были диагностированы, – возможно, это оно спровоцировало депрессию, но я-то не догадывался.
Она бывает у разных людей – у людей с красивыми волосами, у людей, счастливых в браке, у людей, получивших повышение по службе, у людей, которые умеют танцевать чечетку, показывать карточные фокусы или лабать на гитаре, у людей без расширенных пор на лице, у людей, которые публикуют радостные статусы один за другим, – в общем, у тех, кто с виду вроде как совсем не имеет оснований считать себя несчастным.
Она загадочна даже для тех, кто от нее страдает, потому что в этой загадке – ее сила. Она обращается и видоизменяется.
Когда через все это проходишь, физически невозможно внятно артикулировать свое состояние. Когда тонешь, хочется только удержаться на поверхности, и совершенно нет сил объяснять, как ощущается утопление. А поскольку непосредственно в моменте все ощущается очень остро, запомнить это тоже непросто, потому что вся остальная жизнь кажется совершенно другой.
Прекрасный вид
Солнце палило нещадно.
Воздух пах соснами и морем.
Море было рядом, прямо под скалой. А скала заканчивалась обрывом всего через несколько шагов. Примерно двадцать. У меня был единственный план – сделать двадцать один шаг в ту сторону.
– Я хочу умереть.
У моих ног вертелась ящерица. Настоящая ящерица. Мне стало немного стыдно. Дело в том, что ящерицы себя не убивают. Ящерицы – выживальщики. Им отрываешь хвост – на его месте вырастает новый. Они не ноют. У них не бывает депрессии. Они просто как-то справляются, какой бы суровой и враждебной ни была среда. Больше всего на свете мне хотелось стать этой ящерицей.
Вилла осталась позади. Лучшее место из всех, где я когда-либо жил. Впереди же простирался прекраснейший из видов, который я когда-либо наблюдал. Сверкающее Средиземное море, похожее на бирюзовую скатерть, усыпанную крошечными бриллиантами, отороченную извилистой береговой линией с известняковыми скалами и почти белыми закрытыми пляжами. Она соответствовала любому из определений прекрасного. Я никогда в жизни не видел чего-то столь же красивого. Но даже эта ни с чем не сравнимая красота не избавила меня от желания себя убить.
Примерно за год с лишним до этого я писал магистерскую работу и много читал Мишеля Фуко. Особенно «Историю безумия в классическую эпоху». Там он выдвигает идею, что безумию стоит позволить оставаться безумием. Что пугливое и репрессивное сообщество называет любую инакость болезнью. Но у меня была