Мэтт Хейг – Причины жить (страница 4)

Причем то же самое происходило и с лекарствами. Это сейчас я спокойно отношусь к препаратам. Нужно принять таблетку – например, от головной боли или СДВГ, – я иду и принимаю. А в те времена у меня была аллергия на саму перспективу принимать лекарства. Надо было бы изучить вопрос глубже, но после печального опыта с диазепамом я не стал этого делать. И если уж совсем начистоту – то я, оглядываясь назад, даже не вполне уверен в том опыте.

В книге «Обман в науке» Бен Голдакр указывает, что «эффекту плацебо подвержены все, в том числе и вы. Ваше тело обманывает ваш разум. Вам нельзя доверять»[6]. Это правда, причем она работает в обе стороны. В худшие из времен, когда депрессия и паническое расстройство одновременно были со мной ежедневно и круглосуточно, меня пугало все на свете. Я в буквальном смысле пугался собственной тени. Если я достаточно долго смотрел на что-нибудь – туфли, подушку, облако, – то в какой-то момент начинал видеть внутри этого объекта зло, отрицательную энергию, и живи я в более суеверную эпоху, то решил бы, что это Дьявол. Но больше всего я боялся, что препараты, или что угодно еще (алкоголь, нехватка сна, внезапная новость, массаж или слово «Ибица»), могут изменить состояние моего сознания.

Позднее, когда тревога чуть отступала, я регулярно начинал увлекаться алкоголем. Этой мягкой и теплой подушечкой между тобой и реальностью, на которой так уютно устраиваешься, что совсем забываешь о грядущем похмелье. После важных встреч я как-то вдруг оказывался в баре, пил там в одиночку весь вечер и едва успевал на последний поезд до дома. Но в 1999 году я был весьма далеко от возвращения к этому относительно приемлемому уровню ненормальности.

Ирония в том, что именно в упомянутый период мне сильнее всего было нужно, чтобы работа моего мозга наладилась, но при этом активно вмешиваться в эту работу мозга мне не хотелось. Не потому, что я не хотел улучшений, а потому, что я не особо верил в возможность улучшения – или в то, что оно вероятнее ухудшения. А ухудшение пугало. И поэтому я застрял в совершенно пессимистической убежденности насчет своего мозга, что любая таблетка может разве что ухудшить мое самочувствие. Так что я стараюсь искать что-то оптимистичное в своих записках. Потому что пессимизм не только однажды чуть не убил меня, но также был ошибочной позицией.

И да, мне кажется, проблема отчасти заключалась именно в отрицательном эффекте плацебо противотревожных препаратов. Я принимал диазепам и впадал в панику, а как только лекарство начинало давать даже малейший эффект, паника усиливалась. Даже если эффект был положительным. Так что дело было не в таблетках. Как минимум – у меня не было способа проверить, в таблетках ли. Потому что причина была во мне.

Под дождем без зонтика

В общем, антидепрессанты и противотревожные препараты в то время нагоняли на меня страх. На меня в целом все нагоняло страх. Причем оттого, что их названия – флуоксетин[7], венлафаксин[8], пропранолол[9], зопиклон[10] – напоминали имена киношных злодеев, было ничуть не легче.

Единственные таблетки, которые я принимал и от которых мне становилось немного лучше, были снотворным. Всего одна упаковка: мы купили ее еще в Испании, где все аптекари носят обнадеживающие белые халаты и разговаривают как настоящие врачи. Кажется, таблетки назывались дормидин[11]. Заснуть они мне не помогали, но я хотя бы мог бодрствовать без всепоглощающего ужаса. Или хотя бы чуть отстранясь от этого ужаса.

Снотворное помогло мне хоть как-то собраться, чтобы уехать домой. Я помню наш последний день в Испании. Я сидел за столом и молчал, а Андреа объясняла ребятам, с которыми мы жили и работали, Энди и Доуну, что мы возвращаемся домой.

Они были приятными людьми. Нравились мне. С ними всегда было легко, хотя мне и казалось, что мы из разных миров. Они были богаче, старше, вечно зависали со знаменитостями. Видимо, там я просто чувствовал себя не в своей тарелке, особенно после целой зимы дрянных подработок в телемагазине после универа. Андреа же пользовалась у них уважением. Причем вполне заслуженно. У меня была пара-тройка полезных навыков, которые сгодились бы для работы, но самооценка к ним не относилась. К тому же я слишком много пил. А вот Андреа была полезной. Работала у них офис-менеджером. Именно поэтому Энди и Доун разрешили нам у них жить (правда, только в последнее лето – первый год мы снимали дешевую квартирку с тараканами в Сан-Антонио). Так что хоть нам и мало платили, но у нас имелось жилье. Причем гораздо лучше, чем любое, которое нам было по карману. Возможно, этот факт тоже подогрел мой комплекс неполноценности – что мы жили в таком месте, которое не могли себе позволить, и это была совершенно не моя заслуга.

Они устраивали крупнейшую серию мероприятий на Ибице – «Манумиссию» – которая начиналась как маленькая вечеринка в гей-квартале Манчестера несколько лет назад, а в итоге превратилась в нечто вроде средиземноморской «Студии 54»[12]. К 1999 году она стала эпицентром клубной культуры, притягивающим клабберов со всей Европы. Место было стопроцентно инклюзивное: там, под одной крышей, собирались представители всех полов, классов, национальностей и сексуальных ориентаций. Простые работяги из маленьких городишек вроде моего тусовались вместе со старыми хиппи, дрэг-квин и модниками из Лондона и Парижа. Цирк единения, ныне вымерший, когда всем хотелось на танцпол, а не в VIP-зону. Возможно, все это было утопией для искусственно измененного состояния сознания, но ощущалась она как идеальный праздник. И при том что я был человеком скромным, привязанным к распорядку и рутине, меня втянуло в этот демонстративный эскапизм. Когда-то мне казалось, что я попал в рай. Теперь одна лишь мысль о потоках музыки и толпах тусовщиков казалась кошмаром.

Но Энди и Доун не хотели, чтобы Андреа уезжала:

– Почему вы не можете остаться? С Мэттом все будет в порядке. Выглядит он нормально.

– Не нормально, – отвечала Андреа. – Он болен.

Я не был – по крайней мере, по стандартам Ибицы – наркоманом. Я иногда мог покурить марихуаны или занюхать дорожку кокаина, а в юности пробовал экстази, грибы и амфетамин. Я всегда как будто хотел выйти за пределы своего сознания, занимаясь этим неосознанным самолечением, или же как-то заполнить дыру на месте самооценки, или компенсировать те свои состояния и отклонения, о которых сам не знал.

Я все-таки был в большей степени алкоголиком. Вечным студентом, который все время проводил в уличном киоске по продаже билетов, читал всякие легкие романы (подрабатывая продавцом билетов, я познакомился с одним фокусником из Ливерпуля по имени Карл, и он принес мне несколько романов Джона Гришэма в обмен на Маргарет Этвуд и Ницше) и подбухивал. Но я не принимал наркотиков и не пил ничего алкогольного в тот день, когда мне стало плохо. Я вообще до этого целый месяц не прикасался к наркотикам – правда, накануне я выпил, но немного. Всего бутылку вина. Но при этом я бы очень хотел не пить ничего крепче кофе, всю свою жизнь. Я жалел обо всех выпитых за последний месяц бутылках «Винья Сол» и стаканах водки с лимоном, обо всем, что вдохнул через нос, о каждой сунутой в рот таблетке МДМА, обо всем, что выкурил, о том, что нормально не завтракал и недостаточно спал.

– На больного он не похож.

У Доун на лице еще сверкали блестки после неизвестно где проведенной ночи. Эти блестки меня тревожили.

– Простите, – слабо выдавил я, сожалея, что моя болезнь не особо заметна.

Чувство вины прилетело ударом молота.

Я принял еще одну таблетку снотворного, потом дневную дозу диазепама, и мы поехали в аэропорт. Вечеринка закончилась – окончательно и бесповоротно. А с ней, как мне казалось, и моя жизнь.

Жизнь

За семь месяцев до того, как проглотить первую таблетку диазепама, я сидел в офисе одного рекрутингового агентства в центральном Лондоне.

– Как вы себе представляете дальнейшую жизнь? – спросила агент.

У нее было вытянутое и серьезное лицо, как у статуй с острова Пасхи.

– Не знаю.

– Видите ли вы себя в продажах?

– Возможно, – соврал я.

У меня было легкое похмелье. (Мы жили рядом с пабом. Три пинты светлого и один-два «черных русских» были моим ежевечерним стандартом.) Я очень смутно представлял себе дальнейшую жизнь, но работа в продажах в мои планы точно не входила.

– Если честно, ваше резюме дает о вас весьма туманное представление. На последнее назначенное вам собеседование вы не смогли явиться по причине болезни…

Я тогда надел костюм и галстук, но не смог даже зайти в рекламное агентство из-за сильнейшей тревоги и низкой самооценки, поскольку был уверен, что эта должность слишком хороша для меня – что у меня нет к ней способностей, что я выгляжу, разговариваю и веду себя совершенно неправильно, – хотя я любил рекламу, постоянно придумывал какие-то рекламные ролики. Сейчас я задним числом думаю: с учетом того, что от страха я даже был не в состоянии позвонить в дверь, как я мог не догадываться о своих ментальных проблемах?

– А ваша магистратура в равной степени как отталкивает, так и привлекает работодателей. Но сейчас апрель. Не сезон выпускных. Так что мы обязательно должны вам что-то подобрать.

И она была права.