Мэтт Хейг – Причины жить (страница 5)

Дружеский треп

Меня взяли продавать рекламные площади – если точнее, то продавать рекламные площади продавцам рекламных площадей – в «Пресс-газету» в Кройдоне. Моим начальником стал австралиец по имени Иэн, он же и разъяснил мне основы продаж.

– Ты знаешь, что такое ВИЗА?

– Банковская карта?

– Чего? Нет. ВИЗА. Внимание, Интерес, Запрос, Активность. Четыре этапа телефонного разговора. Сперва завоевываешь внимание собеседника, потом вызываешь интерес, потом помогаешь ему сформулировать запрос, а потом он предпринимает активные действия для его выполнения.

– Понял.

А потом он ни с того ни с сего заявил:

– У меня гигантский пенис.

– Что?

– Видишь? Твое внимание я уже привлек.

– То есть мне надо говорить про пенис.

– Нет же. Я для примера.

– Ясно, – ответил я и уставился в окно на тусклое серое кройдонское небо.

На самом деле, я так и не подружился с Иэном. Да, он звал меня «присоединиться к парням» в обед, а потом на пинту пива и партию в бильярд. Они все сально шутили, обсуждали футбол и унизительно отзывались о своих подружках. Отвратительно. И весь этот дружеский треп, и все это дерьмо. Мне лет с тринадцати не бывало так неловко в компании. План – у нас с Андреа – был такой: как-то так разобраться с нашими жизнями, чтобы не пришлось следующим летом снова ехать на Ибицу. Но однажды в обеденный перерыв я ощутил внутри такую тоску, будто мне на душу набежала туча. Я в буквальном смысле не смог бы вынести еще час звонков каким-то людям, которые не хотят, чтобы им звонили. Я ушел с работы. Просто встал и вышел. Я был неудачником. Я облажался. У меня не было никаких перспектив. Я скользил по наклонной, подставляясь болезни, которая уже поджидала меня в сумраке. Но я этого не осознавал. Или не принимал во внимание. Я просто думал о побеге.

Бесконечность

Человеческое тело больше, чем кажется.

Новейшие исследования в науке и технике подтверждают, что на самом деле физическое тело – это целая вселенная. Каждый человеческий организм состоит из примерно тридцати триллионов клеток. В каждой из этих клеток примерно такое же количество атомов. То есть – множество отдельных частиц.

Однако бо́льшую часть времени мы не ощущаем эту почти бесконечность своей физической структуры. Мы воспринимаем свою физическую сущность упрощенно, крупными деталями – ноги, руки, кисти, ступни, торс, голова. Плоть, кости.

Нечто похожее происходит и с нашим разумом. Чтобы справиться с самим существованием, он все упрощает. Сосредотачивается на одном явлении за раз. А депрессия – это как квантовая физика мыслей и чувств. Она раскрывает то, что обычно скрыто. Она препарирует и тебя, и то, что ты всегда знал. И оказывается, что мы не только состоим из материи вселенной, но также обладаем ее широтой и сложностью. Возможно, эволюционные психологи правы. Мы, люди, слишком развиты. Цена за то, чтобы стать первым видом, достаточно разумным для понимания космоса, может заключаться в способности также ощутить всю тьму этой безграничной вселенной.

Надежда, которая не сбылась

Мои родители встретили нас в аэропорту. Они стояли и ждали – усталые, счастливые и встревоженные одновременно. Мы обнялись. Поехали домой.

Мне стало лучше. Мне стало лучше. Я оставил своих демонов на Средиземноморье, и меня отпустило. Я все еще пребывал под действием снотворного и диазепама, но они мне больше не были нужны. Мне просто нужно было домой. Мне нужны были мама и папа. Да. Мне стало лучше. Меня еще немного потряхивало, но в целом стало лучше. Мне стало лучше.

– Мы так беспокоились, – сказала мама, и потом добавила еще восемьдесят семь вариаций на эту же тему.

Она обернулась с пассажирского сиденья, посмотрела на меня и улыбнулась, и эта улыбка вышла какая-то кривая, а в маминых глазах стояли слезы. И тут я все почувствовал. Это бремя матери. Бремя того, что я – неудавшийся сын. Бремя обращенной ко мне любви. Бремя того, что я всех разочаровал. Бремя того, что я – надежда, которая должным образом не сбылась.

Люди должны это понять. Когда говорят о самоубийстве, люди считают, что это эгоистично, потому что рядом всегда есть те, кто тебя любит. Но депрессия все извращает. Мне чертовски повезло, что у меня такие родители и партнерша. Я не представляю, как бы справился без них. Просто не представляю. У многих нет рядом таких людей. Они были не идеальны, не всегда скрывали раздражение, могли временами тупить, не были экспертами – но они были рядом. Даже при наличии финансовых проблем родители внятно дали понять, что мы можем какое-то время пожить под их крышей. У них самих хватало сложностей – и рабочих, и обычных бытовых, это было никак не скрыть, но они были рядом. И теперь, пусть даже задним числом, я безгранично им за это благодарен.

Однако депрессия может перевернуть вверх дном даже это, потому что она вообще все переворачивает вверх дном. И даже благо она превращает в отраву. Например, ты можешь решить, что ты всех обременяешь. Что ты всех бесишь. Что ты тянешь людей на дно. Что им и всему миру без тебя будет лучше. То есть даже любовь может стать проклятием в свете безжалостных прожекторов отчаяния.

Но.

Именно в тот момент мне было лучше. Я пребывал в некотором раздрае, но это и понятно. Притом – существенно лучше. На меня еще можно было надеяться. Я мог бы дожить до девяноста семи лет. Мог бы стать юристом, или нейрохирургом, или альпинистом, или даже директором театра. У меня все было впереди. Еще не вечер. Еще не вечер.

А за окном стояла ночь. И дорожный указатель: «Ньюарк, 24». В Ньюарке я вырос, туда же и возвращался. В маленький городок с населением сорок тысяч человек. Из этого места я всегда хотел выбраться, а теперь возвращался именно туда. Но это меня устраивало. Я вспоминал детство. Думал о плохих и хороших днях в школе, о своей вечной битве за самооценку. 24. Мне было двадцать четыре. Дорожный указатель казался мне знаком судьбы. «Ньюарк, 24». Мы знали, что так и будет. Только моего имени не хватало.

Я помню, как мы ужинали за кухонным столом, и я говорил мало – ровно столько, чтобы показать, что я в порядке, что не сошел с ума и не впал в депрессию. Я был в порядке. Я не сошел с ума и не впал в депрессию.

Кажется, мы ели пирог с рыбой. Кажется, его специально для меня приготовили. Такое уютное блюдо. Мне было хорошо. Я сидел за столом и ел пирог с рыбой. Была половина одиннадцатого. Я спустился вниз, в туалет, включил свет, потянув за шнурок. Санузел, помнится, был в темно-розоватых тонах. Я пописал, я смыл, и я заметил, что у меня в голове что-то происходит. Словно набежало облако, словно сменилось физиологическое освещение.

Мне стало лучше. Мне стало лучше. Но стоит же подпустить хоть крупицу сомнений. Это как капля чернил – она падает в стакан с чистой водой, и вода тут же темнеет. И спустя миг после того, как я заметил, что со мной не все в порядке, пришло осознание, что я все еще очень сильно болен.

Циклон

Сомнения похожи на ласточек. Они носятся друг за другом и сбиваются в стаи.

Я уставился на себя в зеркале. Я смотрел и смотрел на свое отражение, пока не перестал себя узнавать. Я вернулся за стол, сел и никому не сказал, как себя чувствую. Сказать о своих чувствах означало вызвать в себе еще больше таких же чувств. Вести себя нормально означало чувствовать себя чуть более нормально. Я вел себя нормально.

– Ой, посмотрите на часы! – сказала вдруг мама с излишним энтузиазмом. – Мне же завтра в школу.

(Она работала учителем начальных классов.)

– Иди ложись, – ответил я.

– Да, идите, Мэри, – добавила Андреа. – Мы сами себе постелем.

– Можно спать в его комнате, там кровать и матрас на полу, но, если хотите, можете сегодня занять нашу, – предложил папа.

– Не нужно, – ответил я. – Мы справимся.

Папа легонько сжал мое плечо и собрался к себе.

– Я рад, что ты с нами, – сказал он.

– Да. Я тоже рад.

Плакать не хотелось. Во-первых, я не желал, чтобы он видел мои слезы, а во-вторых, если бы я расплакался, мне бы стало только хуже. Так что я не стал плакать. Я пошел спать.

А на следующий день я проснулся, и как навалилось. И депрессия, и тревога – все сразу. Люди описывают депрессию как груз – что в целом верно. Она ощущается и как физическая тяжесть, и как метафорическая, эмоциональная. Но мне кажется, слово «груз» не вполне описывает то, что ощущал я. Я лежал на матрасе на полу – предварительно настояв, чтобы Андреа спала на кровати, причем не из рыцарских побуждений, а потому, что в нормальном состоянии я бы так и сделал, – и мне казалось, что меня подхватил циклон. Другим людям, со стороны, в следующие несколько месяцев я казался чуть заторможенным, чуть более медленным, чем обычно, но в моей голове все происходило непрерывно и невыносимо быстро.

Мои симптомы

• Как будто в зеркале отражаюсь не я.

• Почти болезненное покалывание в руках, груди, горле и затылке.

• Неспособность вообразить хоть какое-то будущее (будущего вообще не было – у меня так точно).

• Страх, что я сойду с ума и меня отправят в психушку, в камеру с мягкими стенами и в смирительной рубашке.

• Ипохондрия.

• Боязнь разлуки.

• Агорафобия.

• Постоянное ощущение ужаса.

• Умственное истощение.

• Физическое истощение.

• Чувство собственной бесполезности.

• Тяжесть в груди и временами – боль.