Мерлин Маркелл – Никта (страница 61)

Я действительно жил четыре года под именем Рауля и по его документам. По одной причине, которую не буду вам раскрывать, я потерял память. Единственное, что было в тот момент у меня на руках — это паспорт вашего сына, Р.Р… Так что я ошибочно решил, что меня самого зовут Рауль, и паспорт — мой. Со временем память вернулась, но было уже поздно что-то менять.

Если вам интересно, как я заполучил паспорт, ответ прост: я вытащил его из кармана Рауля, когда закапывал его тело. Я убил его. Мне надо было кого-то убить, а ваш сын был тем, чья смерть вообще никак не повлияет на наш мир — ни детей, ни интересов, ни перспектив. Я узнал это, лишь взглянув на его лицо.

Но я совершил ошибку. Я думал, что отправляю на ту сторону недостойного. Из этого заблуждения я лишил жизни еще нескольких грешников, но тем самым оказал им огромную честь. Мир мертвых — это идеальное место, куда лучше нашей с вами реальности. Поэтому я планирую отправиться туда сам, во плоти, взяв с собой моих приближенных — тех, кто заслужил этого перехода. Вы, видимо, тоже из числа достойных, раз я предвидел вашу близкую смерть.

Что касается парня — я видел на днях его призрак. Что-то держит Рауля в мире живых. Уж не потребность ли в вашем внимании, которое вы при жизни сына так и не соизволили ему уделить?»

Сразу после получения этого письма месье Рено бросил свои дела, сел в свой «рено» и ударил по газам. Возможно, ему удалось бы добраться в тот день до полицейского участка, если бы не призрак на заднем сидении. Глаза месье округлились, когда он увидел отражение сына в зеркале.

— Отец? Ты меня видишь?! Наконец-то! — было последним, что он услышал. Пьер Рено обернулся и через несколько мгновений его автомобиль впечатался в грузовую фуру. Он сгорел вместе с письмом-уликой.

В лечебнице хоть кормили бесплатно.

Катрин поняла преступников, стремящихся вернуться в тюрьму сразу после отсидки. В клетке тошно, а снаружи с голоду помрешь. В карманах ее не было ни гроша, а впереди неопределенной датой маячил суд. Лечебница подавала на нее иск, признав, что Катрин действительно имитировала суицид, а значит, теперь должна возместить расходы на ее содержание и лечение, плюс штраф в придачу.

Еще одним пунктом в список сожалений был внесен отказ от помощи Стефана. Катрин была уверена, что сможет выбраться и без его помощи, потому и отказалась… чтобы не быть ему должной. Лучше бы она была должной этому человеку, чем суду.

На месте кафе «Максим» оказалась парикмахерская «Рояль». Катрин не могла даже придумать, что делать в такой ситуации, не то что воплотить план в жизнь. Имеет ли она право куда-то жаловаться? Скорее всего, их заведение было вычеркнуто из жизни города, и восстановлению не подлежало. Владелец мертв, единственная наследница на тот момент считалась недееспособной, и все дела как-то решились без ее участия. Может, первое время со счета Максима стабильно списывались денежки за аренду, потом счет опустел, и пришли разбираться люди в серых костюмчиках… разобрались и порешили: юрлицо закрыть, помещение с инвентарем — на продажу.

Надо подать какое-то прошение, так же нельзя, она же должна была хоть что-то унаследовать, как законная супруга… Но не было сил.

Французский март был жарким, плюс двадцать по цельсию и выше; такой температурой в Энске могло похвастаться разве что лето с конца июня и до середины августа. Но, ночью неумолимо похолодает, а значит, придется искать ночлег… да и перекус не помешал бы.

Катрин села на улице с протянутой рукой, подложив под зад газетку. Клянчить милостыню — какое унижение для человека с высшим образованием! Она знает два языка, кроме родного, и, бесспорно, умна… И как это поможет ей набить желудок прямо сейчас?

Она старалась не поднимать глаз, чтобы даже не пытаться угадать по брошенным в ее сторону взглядам, что думают о ней все эти люди вокруг. Катрин одолевало недоумение — как она могла плескаться в болоте депрессии несколько месяцев назад? Ее старые проблемы были ничтожны; теперь же она — бездомная беременная вдова с долгами, которой приходится побираться на парижских улицах.

Все равно лучше, чем дома с отцом.

Катрин поднялась на ноги и побрела к фургончику, из дверей которого тянулся умопомрачительный запах свежей выпечки. Поданной добрыми людьми мелочи хватало на булочку с изюмом и горячий чай.

— Знаете анекдот? — спросила Катрин у продавца, и тут же осеклась. Анекдот-то был про Чебурашку, француз не поймет, кто это такой.

— Ну?

— Приходит, э… Карлсон в магазин. Говорит: «Изюм есть?» — «Нету». — «А булки с изюмом есть?» — «Есть». — «Наковыряйте мне с полкило изюма!» Продавец наковырял, взвесил, подает. Карлсон спрашивает: «Изюм с косточками?» — «Да». — «Ой, мне такой не надо, заковыряйте обратно!» Ха-ха-ха-ха!

Продавец смотрел на нее без тени эмоций на лице. Видимо, французское «mettre» не смогло передать веселую мощь русского «заковыряйте».

— При чем тут Карлсон? — спросил он.

Действительно, а Чебурашка при чем? Он веселый и немного комичный своей лопоухостью, куда смешнее иностранного Карлсона, который выглядит добродушным весельчаком только в границах бывшего СССР.

— Да просто.

— Должно же это быть связано с сюжетом…

— Угу, если в первом акте на стене висит ружье, в третьем акте оно должно выстрелить, — проворчала помрачневшая Катрин и пошла прочь, голодно вгрызаясь в хлебную плоть своей покупки.

Просить подаяние во второй раз было уже не так стыдно. Что угодно будет менее стыдным, чем рассказать несмешной анекдот. Осмелев, Катрин смотрела уже не только в точку на асфальте перед собой, но еще на ноги прохожих, время от времени пытаясь угадать характер обладателя тех или иных ботинок. Дурацкое развлечение. Красные туфли — это только красные туфли.

— Катрин?

Она испуганно подняла голову. Кто эта женщина?

— А вы, оказывается, специалист широкого профиля, — язвительно протянула незнакомка. Легкий плащ «под зебру», красная шляпка в цвет туфель, острые черты лица… Да кто же она? — То в салонах людей обманывает, то в нищенку играет! Как загримировали-то, я даже не сразу вспомнила, где ее видела… Дамы и господа, не подавайте мошеннице! — крикнула она на всю улицу. Люди начали оборачиваться в их сторону.

Нет, все-таки есть вещи похуже несмешного анекдота.

— Ма, это кто? — нагнал незнакомку ее отпрыск.

— Это мошенница, ух как она меня однажды чуть на деньги не развела своими предсказаниями, которые, конечно же, не сбылись! А теперь она воздушный шарик под кофту засунула и в больших масштабах работает.

Отпрыск подпрыгнул и пнул Катрин, от неожиданности потерявшую дар речи, в живот. Она вскрикнула и повалилась на землю.

— Я думал, шарик лопнет! — взвизгнул ребенок, мать схватила его за руку и поспешила скрыться с места преступления. У Катрин потемнело в глазах от боли, живот пронзила настолько сильная резь, что она даже позабыла о пережитом унижении. Ей хотелось кричать и только кричать.

Макушка Мари еле виднелась поверх захламленного стола. Гора бумажек наполняла ее душу гордостью. Теперь она была секретарем Оникса, его правой рукой — единственной и незаменимой. Она вела учет его адептов, составляла перечень имен, адресов, родов их занятий. Мари не забывала отмечать, кто исправно ходит на собрания, а кто отлынивает. Ей нравилось представлять, как Оникс разбирается с этими лентяями, воздавая каждому за грехи, — не своими руками, конечно, а статуй, это же грязная работа.

На клавиатуре перед нею лежал рыжий кленовый лист, она выводила маркером на нем свое имя множество раз.

«Я на своем месте», — сказала она себе, и ее сердце ускорилось в радостном ритме. Она поняла, что впервые в жизни ощущает полноту жизни, и убрала кленовый листок в тумбочку к десятку таких же исписанных собратьев.

Оникс, проходя мимо, бросил на нее мимолетный удивленный взгляд. Мари гадала, что послужило этому причиной, и взвесила миллион вариантов, среди которых не было верного — он увидел ее более человекообразной, чем когда-либо.

Оникс прошел за ширму, где проводил аудиенцию с одним из ближайших сподвижников.

— Я редко ошибаюсь, — говорил Оникс. — Хороший лидер тем и отличается от плохого, что обычно принимает верные решения. Но у хорошего лидера есть и еще одна черта. Если он все-таки совершил ошибку, то не будет ее отрицать и замалчивать. Он ее признает и исправит.

Он понизил голос, и собеседник так же тихо отвечал ему. Мари пододвинулась к ширме, чтобы лучше слышать, но все же упустила часть разговора.

— Эта борьба была бессмысленна. Мы не смогли бы закончить ее и за тысячу лет. Рождались бы все новые и новые носители скверны. Я понял: Земля — гиблое место, надо собрать самых достойных и отправиться с ними в новое место.

— Необитаемый остров?

— Оскверненные доберутся и туда. Я нашел кое-что получше. Чистилище.

— Что? Разве там не должно быть множество грешников?

— Я бывал там. Призраки в Чистилище снуют туда-сюда и не задерживаются подолгу… Я хочу сказать — недостаточно долго, чтобы сбить с пути кого-либо из наших братьев и сестер. Заодно наша коммуна и сама отчистится от остатков грязи. Сейчас среди нас нет ни одного человека, кроме меня, кто был бы кристально чист.

— Мы тоже станем призраками?

— Нет, мы перенесемся туда во плоти, чтобы оставить возможность вкушать удовольствие. И, мы будем бессмертны, поскольку в Чистилище нет такого понятия, как смерть!