Мерлин Маркелл – Никта (страница 63)
— Я не знаю, кто ты и что ты. И я тебя боюсь.
— Помоги мне, и я уйду. Но я не шантажирую тебя страхом; я прошу тебя, — сказал призрак.
— Что я должна сделать?
— Всего лишь поделиться информацией.
— Какая мелочь! Видимо, на большее я и вправду неспособна.
— Ты потрясающе жертвенная и искренняя. Я удивлен, почему он не ценит этого. Ты просто оказалась не в тех руках, Мари.
От этих слов Мари снова разрыдалась.
— Я тоже критиковал свою жену; но я делал это не чтобы унизить ее, а в надежде подстегнуть к полету per aspera ad astra.
— Может, и Оникс желал мне добра, сказав все это?
— Боюсь, что нет. Прошу, не плачь… Скажи, этот человек упоминал когда-нибудь ритуал пентаграммы или врата во вселенский Хаос?
— Нет. Он никогда не делился со мной такими вещами. Еще бы, я ведь слишком тупая, чтоб понимать такие вещи!
— Он может думать про тебя что угодно, но его мысли не сделают тебя хуже, — терпеливо отозвался призрак. — Этот ритуал мы проводили четыре… нет, уже почти пять лет назад.
— Я ничем не могу помочь… Даже в таком простом деле, как ответить на вопрос!
Мари упала ничком, сотрясая лавочку своими рыданиями. Через четверть часа она произнесла сквозь рыдания:
— Однажды ко мне пришла в больницу русская журналистка, тоже говорила, что я могу дать ей нужную информацию… но я и тогда не знала, что сказать!
И призрак решился вновь возобновить расспросы.
— Может, что-то про мага из Белоруссии?
— Нет, ничего. Хотя, постой… Вот, если б не та журналистка, и не вспомнила бы. Про русского мага было… Какого-то опытного мужика лет сорока.
— Да! — воскликнул призрак, насколько мог восклицать своим шелестящим голосом. — Что он говорил про этого мага?
— Что забрал его силу, не покидая Франции… Не в наказание, а просто так.
Призрак мигом растерял весь свой энтузиазм. Мари почувствовала исходящие от него зловещие флюиды.
— Что еще?
— Все. Больше ничего.
— Что еще он про меня говорил? — вопросил призрак злобно.
Мари вновь испугалась. Только ей начало казаться, что она обрела союзника, как утлый кораблик надежды разбился о утесы реальности. Этот потусторонний тип, кем бы он ни был, тоже использовал ее — и произносил слова утешения лишь для того, чтобы выудить нужную информацию. Мари поняла, что сказанное ею способно нанести вред Ониксу, и прикусила язык. Больше призрак не мог выудить из нее ни слова, да ей и нечего было добавить.
Когда она вернулась домой, чтобы предупредить Оникса, то не застала его. До его глобального ритуала, призванного перенести всех «избранных» в Чистилище, оставалось меньше недели. Мари так и не смогла отыскать его за это время.
«Я хочу, чтобы весь мир исчез. Чтобы все люди, отец, одноклассники, учителя, все они взяли и пропали. Мне будет так здорово одной».
— Кто я?
Никта спустила босые ноги с кровати. Прохлада от прикосновения к выложенному плиткой полу неприятно разлилась по стопам.
Светлые матовые стены, пустоватая обстановка. За спиной — кушетка. И тишина.
Длинная голубоватая лампа нервно мерцает с потолка. Как же они называются, эти лампы? Никта не могла вспомнить слово, на ум шли одни лампочки Ильича. В памяти всплыл образ другой лампы, коллекционной, с нитью накаливания в форме звезды. Что это за образ, откуда он? Что означает звезда? И отчего эта боль внизу живота?
Никта вышла в коридор, длинный, с множеством дверей. Здесь пол был уже не таким холодным — его покрывал светло-зеленый линолеум, испещренный грязными отпечатками сапог и ботинок. Но не было ни одного человека, который мог бы оставить эти отпечатки. Никта наклонилась, провела пальцем по полу. Грязь еще влажная, люди ушли отсюда не так давно. На скамье в коридоре лежала кожаная сумочка, поодаль валялся зонт.
Никта открыла одну дверь, другую, везде была пустота и поспешное забвение. Местами она натыкалась на кровавые пятна на полу, но не обращала на них особого внимания; ведь это нормально для больницы, разве нет? А она, несомненно, была в больнице, об этом свидетельствовали кушетки и плакаты, изображавшие человека в разрезе, советовавшие провериться на ВИЧ и поставить прививки.
В одном из кабинетов было зеркало, и если бы отражение не попалось ей на глаза, Никта еще долго могла не замечать, что раздета по пояс. На ее тощем теле неуклюже висела черная кофта плотной вязки, и ничего больше. Она облачилась в белый халат, висевший здесь же, на вешалке. Бейджик гласил «Dr. Noir», это ей понравилось. Судя по сменной обуви в шкафчике, доктор носил обувь по меньшей мере сорок пятого размера. Его ботинки сели на маленьких ступнях Никты потертыми лыжами.
За очередной дверью оказался человек, и, чего она никак не ожидала — живой. Он лежал на такой же койке, как и она сама несколькими минутами ранее, похожий на разбитый и вновь собранный манекен.
— Помоги, — прохрипел он. Его голос вырывался со свистом и хрипом. — По… помоги!
— Помочь тебе умереть? — спросила Никта, подойдя к мигающему лампачками аппарату, который затаился в углу палаты фантасмагорическим монстром, запустившим в тело пациента десятки проводов-тентаклей. Она провела по днищу аппарата рукой, нащупывая кнопку отключения питания. Она была почему-то уверена, что кнопка должна быть именно там, на худой конец — на задней части прибора, как у роутера.
— Нет, нет! — торопливо выдавил пациент. Никта убрала руку.
— Тогда ничем помочь не могу. К сожалению.
— Вы же врач… клятва… вы…
— Клятва Гиппократа? Я ее не давала. Это не мой халат, — сказала она.
Ее посетило воспоминание, будто бы чья-то вкрадчивая речь внедрилась ей прямо в мозг: «Психолог — не врач. Вот психиатр — врач, а ты не врач». Выходит, она работает психологом.
— Вытащите меня отсюда, увезите, — не унимался пациент.
— Тогда мне придется отключить все эти штуки, — Никта обвела рукой «роутеры». — Возможно, вы умрете.
Если она — психолог, то почему ей не хочется сказать этой жертве катастрофы слова утешения, ободрить, пообещать, что помощь скоро придет, и бояться нечего?
Она развернулась и вышла из палаты. Пациент умолял незнакомку в белом халате вернуться, не оставлять его наедине с… чем? Он так и не смог сказать членораздельно.
Следующей ее находкой была раскрытая книжка на полу. Она подняла ее, отряхнула. «Quatrains de Nostradamus». Катрены, значит. Катрены… Что-то знакомое. Ах да, ее ведь почти так и зовут — Катрин. Почему же она решила, что ее зовут Никта?
К-А-Т-Р-И-Н. Н-И-К-Т-А. То же имя, только без «Р». Без лишней агрессии. Так даже лучше.
Катрин-Никта открыла книжку наугад и перевела: «Антихрист, верный слуга Тьмы, придет в начале тысячелетия как лжеспаситель». Это был современный комментарий к стиху, а не сам катрен, но читательница удовлетворилась и этим, не особо желая вдаваться в размышления по поводу того, каких «трех» должен убить этот Антихрист и о каких двадцати семи годах говорит Нострадамус выше по тексту. Он намекал на некоторый срок, Катрин же осмыслила их как возраст, и «все сошлось», если, конечно, ее противнику было именно столько лет. А зачем еще думать, если все и так отлично совпадает?
Очередное воспоминание пришло в ее временно амнезированную от пережитых страданий голову, когда она наткнулась на плакат с изображением материнской утробы в разрезе.
Где-то здесь должен быть ее ребенок, если он родился живым — кто знает, как мог повлиять на плод удар того мелкого п…
Но ребенок исчез, как исчезли и врачи, и пациенты больницы, кроме нее самой и того типа, опутанного проводами.
«Была пожарная тревога, и все сбежали на улицу», — подумала Катрин. — «Притянуто за уши, но больше вариантов нет… А, вот еще идея! Эвакуировали. Кто-то позвонил и сказал, что заложена бомба. Вот это все объясняет».
Ни одно из сообщений о бомбах на ее памяти, упоминания о которых она встречала в газетах или интернете, не оказалось истинным. Все они оборачивались либо неумными шутками, либо хитрыми планами школоты по срыву экзаменов.
На всякий случай Катрин все же поторопилась на улицу, ожидая увидеть там толпу народа за ограждениями, и подъезжающий ОМОН на бронированной машине. Черт, какой ОМОН… Как во Франции называется эта служба? А один из докторов узнает свой бейджик «Dr.Noir» и крикнет ей, мол, верни халат с ботинками… Будет крайне неудобно, и вся толпа испытает за нее испанский стыд. Нет, не бывать этому. Катрин сняла бейджик и убрала его в карман халата.
Но, снаружи не было ни журналистов, ни минеров-разминеров, ни унылых врачей, ожидающих сигнала о том, что можно возвращаться на работу.
«Неужто погрозили настолько мощным взрывом, что увели людей за квартал?» — думала Катрин, с усилием волоча ноги в гигантских галошах. Прохлада покрывала гусиными лапками ее щиколотки и бедра, забираясь под халат.
Когда Катрин минула уже три перекрестка, а людей вокруг все не было, она начала подозревать самое ужасное; и это было хуже, чем встретить оживший трупик сестры в забегаловке при бензоколонке.
Она умерла, перешла в мир призраков и больше не может контактировать с живыми — оттого и не видит их. Пациент на койке вошел в пограничное состояние медиума из-за боли, вот она и смогла поговорить с ним.
Смерть во время родов… Куда вероятнее того варианта, в котором пол-Парижа эвакуировали после звонка очередного неудачника, вообразившего себя минером-террористом.