Мерлин Маркелл – Никта (страница 29)
Бывало, к нему подходили люди, всегда по одному и всегда с горящей в глазах надеждой. В таких случаях Рауль делал рукой один из двух знаков: тот, что приглашал просителя сесть в соседнее кресло, либо означавший, что он сегодня не в настроении принимать кого-либо.
— А вы правда ясновидящий? — спросила девушка в глухом светло-сером платье. Волосы завязаны в пучок, несколько прядей выбиваются. На носу очки в тонкой серебряной оправе. Кожа ухоженная и светлая, цвета слоновой кости.
Ей здесь не место. Но девушки, подобные ей, приходят снова и снова.
Парень ничего не ответил, но его взгляд изменился: Рауль размышлял, стоит ли дать гостье от ворот поворот за столь неуместный вопрос, или же снисходительно простить ее. Он решил простить и сделал знак присаживаться.
Девушка погрузилась в кресло, как перламутровая жемчужина в устричную раковину, не осмеливаясь задать второй вопрос. Ее пальцы нащупали прожженую сигаретой дыру в обивке кресла, и она принялась нервно растягивать ее.
— Нет, — хрипло сказал Рауль. Девушка испуганно убрала пальцы. — Этому быть не суждено, — продолжил он.
На губах девушки застыла невысказанная фраза, она подскочила, вместо «спасибо» поклонилась, и бросилась к выходу.
— Так просто. Я тоже так могу, — тихо произнес другой человек с сильным американским акцентом. Он был рыж и хорошо сложен. Одежда его выглядела ничем непримечательно, Рауль оценил это.
Американец уселся в соседнее кресло безо всякого приглашения.
— Джейсон Миллер, — сказал он, протягивая Раулю руку для пожатия. Тот не шелохнулся, и американец убрал руку, как ни в чем не бывало, и продолжил вполголоса. — Я наблюдаю за вами уже третий вечер кряду. Вы, мистер, шарлатан.
Рауль усмехнулся.
— Не отрицайте, — отрезал американец. — Я не суеверный дурачок, это во-первых. А во-вторых, что сверхъестественного в том, чтобы вещать загробным голосом «да» или «нет» дамочкам, не обремененным критическим умом?
Взгляд Рауля красноречиво говорил о том, что он считает собеседника именно дурачком, и ни извилиной больше.
— Я вас не осуждаю. Я бы сказал — каждый зарабатывает, как может. Но! Вы не зарабатываете! Я ни разу не видел, как вы брали деньги за свои… предсказания. Так в чем интерес? Не может быть, что это просто забава, вот так, изо дня в день…
— Вы зря сомневаетесь в моих способностях, месье Миллер, — ответил Рауль.
— О! Со мной наконец соизволили заговорить!
— И вы будете впоследствии сильно жалеть, если продолжите сомневаться.
— Еще одно предсказание? Чудесно. Запугивайте сколько угодно, я не позволю себе скатиться в мракобесие.
Рауль молчал.
— Ладно, не хотите открывать мне своих намерений? Ваше дело. Но то, что вы никакой не ясновидец, я готов доказать здесь и сейчас.
— Да пожалуйста, месье Миллер. Начинайте, — отозвался Рауль. Американец расценил его решительность как блеф.
— Довод первый: вы не богач. Если бы вы были ясновидцем, вы бы давно выиграли себе миллионы! Да хоть в ту же баккара. Или в покер.
— Мне не нужны миллионы.
— Абсурд! Деньги нужны всем, — заявил Джейсон.
— Деньги всем, а миллионы не всем. Хотя… насчет денег в целом я бы тоже поспорил, но не буду.
— Довод второй: я спросил у здешних завсегдатаев, и ни один из них никогда не видел, как вы играете. Вы приходите в чертов клуб азартных игр, но никогда не играете! А знаете, почему?
— Потому что я наигрался в эту игру в прошлой жизни, а в клуб хожу исключительно из ностальгических чувств? — наигранно предположил Рауль.
— Три «ха-ха»! Вы знаете, что можете проиграть. А если вы проиграете хоть раз, причем на людях, то вся легенда о вашем ясновидении рухнет.
— Вот оно что! — почти искренне удивился Рауль. Мол, вы открыли мне глаза, мистер Миллер.
— Издевайтесь сколько влезет. Но вот вам третий довод: вы сейчас откажетесь сыграть со мной в карты, если я настою на игре при свидетелях. Да, я вам предлагаю. Но вы откажетесь. Придумаете благородную отговорку вроде того, что магам не положено играть в азартные игры. Что, боитесь?
— Нет, месье, я принимаю ваше предложение, — спокойно ответил Рауль. — Я согласен с вами сыграть, но с моим условием.
— Что угодно. Только играть будем на колоде, которую принес я, — сказал Джейсон. — Я хочу гарантию, что карты не меченые.
— А где гарантия, что ваши карты не меченые? Но я согласен, я вам доверяю. Вам стоит брать с меня пример.
— Ну так, каково ваше условие?
— Играем десять партий по старым правилам. Если я проиграю хоть одну, вы получите все мое имущество. Если я выиграю все десять, наоборот, заберу все, что у вас есть, даже последнюю монетку, завалявшуюся в кармане. Сами карманы вместе с одеждой и обувью на вас, так и быть, сможете оставить при себе.
— Это что, шутка?
— Я куда серьезнее, чем вы в тот момент, когда взялись обвинять меня в обмане.
Уверенность американца дрогнула.
— Или это блеф, или вы безумец, — сказал он.
— Есть и третий вариант. Вы поднимаете свои телеса с моего кресла прямо сейчас, и в этом заведении больше никогда не будет вашего гамбургерно-кока-кольного духа.
— Чисто теоретически, вам может повезти десять партий подряд. Давайте… двадцать партий.
— Да хоть пятьдесят, — невозмутимо отвечал Рауль. — Но что это, задний ход? Что, боитесь?
Его последняя фраза прозвучала так схоже с тем, как Джейсон сам произнес ее минуту назад, что ему почудилось, будто бы он слышит свое эхо.
— Десять так десять. Я принимаю ваше пари! — воскликнул он.
Вдруг Джейсон понял, что давно не говорит тихо, и к тому же не слышит музыку и прочие разговоры; да и спор их с Раулем уже не приватный. Он посмотрел в зал — все были поглощены их пари.
Американцу вспомнился фильм-ужастик, в котором герой вдруг осознал себя посреди бала враждебной нечисти, до того момента принимая происходящее за обычный маскарад. Джейсон будто оказался в том ужастике, почувствовав себя в замкнутом чужеродном мире, что каким-то непостижимым образом скрывался посреди Орлеана. Что за нелегкая понесла его сюда, а потом гнала еще два дня подряд?
Он не удивился бы, если бы вся эта размалеванная готическая тусовка сорвала свои позерские наряды, обнажив под юбками хвосты, а под перчатками — дьявольские лапы.
В данный момент единственным желанием Джейсона было уйти и больше никогда не возвращаться. Здравый смысл американца вдруг воспрянул, закричав в самый центр его мозга, что никакой нечисти не бывает, зато бывают опытные, прожженные мошенники, и глупо пытаться обыграть такое ворье на его же территории.
Но пути назад не было: он уже согласился.
Потрепанный плакат на стене зазывал в кино на фильм о мальчике-волшебнике, соседний — о новом реалити-шоу «Бой ясновидцев». Ох уж эти смертные! Чтобы их впечатлить, нужно летать на метле или, закатив глаза, загробным голосом вещать о призраке чьей-то бабушки.
Чем, собственно, маг отличается от простого человека? Простой человек бежит туда, куда повернет его реальность, маг сам поворачивает рельсы реальности в нужную сторону, пусть даже для этого придется резать барана на чердаке. Сил Василя, как мага, хватало на то, чтобы обеспечивать себе безбедное существование, не болеть, не попадаться грабителям поздним вечером, таким, как этот — сумрачный и настороженный вечер российской глубинки.
Он мог бы с легкостью выходить на контакты с другими существами, не-людьми, что зовутся призраками, полтергейстом, домовыми и другими представителями потустороннего народца, мог, но не хотел. Он мог бы видеть будущее, но зачем заглядывать в будущее тому, кто строит его сам?
На обратном пути судьба снова подала ему знак. Стая собак пронеслась мимо, оглушительно лая. Бродячие псы часто больны, но можно достать хорошую, холеную собаку. Он займется этим в день ритуала.
А пока что, надо интенсивнее поститься, не только физически, но и духовно. Первое было для Василя проще простого: сначала он перешел на вегетарианство, потом веганство, и наконец, на хлеб и воду. Такими и должны быть последние девять дней его поста: хлеб и вода, безо всяких поблажек. Благодаря этому он, в общем-то, и худел.
Пост духовный был куда сложнее, пусть на первый взгляд и могло показаться наоборот. В душу Василя то и дело закрадывались два его самых трудновытравливаемых грешка, осуждение и уныние.
Мысли о ритуале будоражили и бодрили его, но стоило отвлечься, как на грудь тяжелым камнем ложилась тоска. Могущество — для чего? Сила — зачем? Потребностей-то нет. Он был законсервированным Буддой, который спас себя от всех основных человеческих страданий, что обычно зиждутся на безуспешном и бесконечном поиске любви, имущества, авторитета, впечатлений и высшей цели. Всего, что у него было, ему хватало за глаза. Он мучился от того, что ему не от чего было мучиться.
Когда Василь выходил из дома или выглядывал в окно, то видел на улицах столько несчастных от своей глупости людей, что тут же затягивался обратно в свою комнату, как улитка в раковину, полный неприятия. В общем-то, благодаря таким рассуждениям он и сошелся с той девушкой. Она назвала его взгляды модным нынче словом «мизантропия», находя их мрачно-привлекательными. Василь не согласился, все-таки он не ненавидел людей… Просто не принимал и не понимал.
— Да я их даже люблю, — говорил он девушке. — Как какой-нибудь биолог любит червяков, ползающих по его настольному лабиринту для опытов.