Мерлин Маркелл – Никта (страница 28)

До того, как Василь стал Василем, его звали… а, неважно. Эта личная история уже стерта. Никто не помнит того человека, его имя и род деятельности. Тот, другой, вроде бы даже был женат, и в жизни своей жены оказался настолько мимолетным и незначительным явлением, что она и вовсе позабыла бы его, если бы не штамп в паспорте, время от времени попадавшийся на глаза, да большой белый холодильник фирмы Ariston, который муж ей купил.

За всю жизнь он менял свою историю уже четырежды. Новые имена не причиняли ему неудобств. Он не ассоциировал себя ни с одним из них, но и с именем, данным ему при рождении, тоже. Это были лишь наборы звуков, идентифицировавшие его для мира в данный момент, и все. Суматоха прочих людей вокруг благозвучности и значений имен его только смешила.

Хоть что-то еще может заставлять его улыбаться, пусть и ехидно.

«У меня вызывает большие опасения такой настрой. Ты лучше моего знаешь, что он сейчас неприемлем. Рискуешь провалиться в лоно Никты. Ставит всю работу под угрозу», — продолжал француз в своем письме.

Да, Василь знал. Речь шла о Великом Действе. Близился последний этап. Остальные — турок, итальянец и швед — жестко бы осудили его, узнай о мрачных мыслях и суицидальных позывах. Но француз… он был явный меланхолик, к тому же молодой. Сто процентов, что ему самому такое знакомо.

Чувствуя на себе бремя ответственности (хоть и изрядно досадуя из-за него), Василь принялся за чтение Каббалы, чтобы отогнать дурные мысли. Таких мыслей магу иметь не полагалось, да что там — магу вообще не полагается иметь никаких мыслей, если только те не ведут к определенной и нужной цели.

Например, перевод или письмо. Во время письма он позволял себе думать, подбирая нужное слово, пробуя на вкус ту или иную фразу. В остальное время он не думал, чтобы не растратить энергию или не навлечь на себя вредную для внутреннего равновесия эмоцию.

Василь и правда в итоге редко испытывал эмоции, а когда они посещали его, то были слабыми отголосками того, что чувствовали другие люди. Этих других Василь не понимал, хотя иногда они очаровывали, магнетизировали его — своими неосмысленными поступками смертных, своими ненужными и бурными проявлениями чувств. Мотыльки-камикадзе, с размаху влетающие в огонь, да и только.

Жизнь Василя не превратилась в безмятежную нирвану буддистского монаха, она сначала поблекла и посерела, а потом начала чернеть, постепенно, тон за тоном, незаметно для него самого.

Пост, медитации, тренировки астрального тела. Сильнейшая внутренняя сила. Стертая личная история. Осталось совсем немного: окончательно покорить внутренний диалог, избавить себя от привычки судить окружающих, отбиться от депрессии. Магу вообще депрессовать не полагается.

Остальные так или иначе чувствуют его уныние на расстоянии, но он мешает им понять, сколь велик иногда масштаб его отчаяния, мешает личной силой.

Никта, Никта. Как поэтично — называть ужасное, всепоглощающее ничто именем прекрасной гречанки. Ему больше импонировало называть его Тиамат, чудовищем.

Скоро ритуал. Скоро они окончательно высвободят это ничто — и подчинят его себе.

Василь собирает вещи, закрывает счета. Попутно он начинает поститься и в очередной раз меняет документы на новое имя. Когда с делами покончено, он съезжает с квартиры и живет несколько дней в гостинице, пока не наступает день, указанный на билете в одну сторону. И он улетает — в Россию.

Остальные тоже переезжают. Кто-то в пределах своей страны, кто-то тоже за границу. Одному из них приходится даже организовать себе выход в открытое море — на время.

Они должны оказаться в точках, соответствующих углам пентаграммы — гигантской, со сторонами в тысячи километров, когда планеты на небе выстроятся в ряд относительно Земли.

Василь, которого звали уже не Василь, приехал намного раньше требуемого дня, чтобы хорошенько обосноваться. Снял другую комнату, взял в аренду ларек на остановке, предлагающий покупателям мелочевку вроде сникерсов и зажигалок. Василь мог заняться делом более высокого уровня, но не хотел лишнего внимания к своей персоне.

Представление о ведении бизнеса он имел самое поверхностное, но и душу в это дело вкладывать не собирался. Ларек годился как временное прикрытие, и шел его новому образу. Василь так вжился в него, что начал сбрасывать по килограмму в день. Его сложение в новом образе должно быть плотным, но не тучным. Он сменил пальто на дубленку, сбрил бороду и усы, познакомился с девушкой и тут же сделал ей предложение. Василь не любил долго думать. Если что не так, никогда не поздно развестись. Видимо, девушка считала так же, потому сразу согласилась.

«Сообразительнее своих сверстниц», — писал он французу. — «Но далека до идеала. Нельзя сказать, что умна или хотя бы эрудирована. Готовить не умеет, и слушает не шибко толковую музыку. Зато сговорчивая».

Француз был прекрасным слушателем, или, лучше сказать, читателем. Никогда не показывал, что ему неинтересно. О себе он, как и швед с итальянцем, не распространялся. Василю же иногда не терпелось с кем-то разговориться. Кроме него да турка, никто из них пятерых не позволял себе говорить не по делу.

Но, Василь не очень любил личную переписку с турком. Мировоззрение того человека представляло собой ядерную смесь мистицизма с православием. Это было странно вдвойне, как для жителя мусульманской страны, но потом выяснилось, что он считает себя потомком каких-то константинопольских титулоносцев. «Ладно эти, но ты-то славянин, как ты можешь не быть православным?» — спрашивал турок. Сначала Василя забавили эти разговоры, потом он стал избегать этой темы — но турок возвращался к ней снова и снова, пока Василь не ограничился с ним контактами только по делу.

Шло время, и он понимал все более полно, что жизнь с самого начала вела его к этому дню. Судьба благоволила Василю в его начинаниях, и он не встретил ни единой проблемы с переездом за границу или со сменой документов, да и в деньгах не нуждался. Всюду он видел знаки. То и дело перед ним останавливались машина с номерами, в которых скрывалась дата ритуала. Ему сунули на улице бесплатную газету — нижняя часть передовицы скромно напоминала о параде планет. Он включил телевизор — в передаче «Непостижимо, но истинно» обсуждали ритуалы, даже не дилетантские, а бутафорские, но все же. Он включил радио и попал на православную программу, где бас вещал: «Агнец, агнец божий», а ведь сам Василь должен был заклать такого на алтарь.

Они с «коллегами» не обсуждали, что подразумевается под ангцем. Не потому, что это понятие расшифровывалось самым очевидным образом, как ягненок, а потому, что каждый из них принесет ровно такую жертву, какую сочтет нужным.

Василь долго гадал, кого выбрать в качестве жертвы. Можно было поступить по старинке и зарезать барана, но его вершина пентаграммы приходилась на место жилого квартала, и попытка протащить туда барана привлекла бы лишнее внимание.

Все равно лучше, чем открытое море. Василь обошел квартал, сверяясь с навигатором. Тот не обеспечивал ему точность координат вплоть до метра, но маг почувствовал нужное место и без его помощи. Обычная пятиэтажка, хрущевка по адресу «улица Мира, 23а». На подъездных дверях замка не оказалось, и Василь беспрепятственно поднялся на чердак, а потом на крышу. Оттуда открывалась уютная панорама провинциального городка. На крыше лучше не светиться, а чердак подойдет.

Пыль и грязь. Здесь живут бомжи — вон там, в углу, их пожитки. На треснутом столе — грязная плошка из-под «Доширака», вилка с гнутыми зубцами и два пластиковых стаканчика. Василь понюхал один и поморщился.

Вокруг стола было разбросано много пакетов, полных какого-то барахла. Василь отметил, что в жилищах бомжей всегда кучи этих странных пакетов. Спят они на них, или просто хранят в пакетах свои вещи?

А, вот она, лежанка. Продавленный матрас с большим темным пятном посередине. Лучше не знать, откуда оно появилось.

Надо как-то избавиться от бомжа или бомжей, что тут живут, хотя бы на день ритуала. Мысль о том, чтобы использовать здешнего обитателя как жертву, Василь сразу отверг, хоть это и было весьма удобно. Жертве полагается быть здоровой, а не гниющей изнутри. Жертва должна заслуживать того, чтобы быть жертвой.

Четыре с половиной года назад.

Тяжелая пыльная портьера темно-синего цвета застилала единственное не заколоченное досками окно. Сквозь тонкую щель между тканью и облупившейся оконной рамой виднелась ночь.

Проветривали час назад; но воздух оставался мутным от дыма — сигаретного и бог знает еще какого, сладковатого и странного. Казалось, что даже если снести стены, на этом месте все равно будет клубиться мутный воздух.

Фоном витала одна из тех новомодных мелодий, что ни веселые, ни грустные. Они всегда оставляли после себя ощущение внутренней пустоты.

Здесь собирались играть в баккара, каждый вечер после заката. Кто не играл, тот смотрел, пил абсент из маленьких стаканчиков, а вино из бокалов; или вел беседы.

Один парень (как же его звали? пусть будет Рауль Рено, раз уж он сам позднее так именовал себя) не играл, не смотрел, не пил и не болтал. Он сидел в углу в старом кресле, скрестив пальцы и склонив голову немного набок, поглядывая на присутствующих с улыбкой, но не без некоторого превосходства. Он приходил сюда каждый вечер — и каждый вечер садился в это кресло. Никто не занимал его место — все знали, что оно принадлежит Раулю Рено; но кто такой сам Рауль Рено — никто не знал. Вроде бы он кем-то приходился владелице этого клуба баккара, кто-то говорил, что он сам — владелец, а женщина, почитаемая хозяйкой, на деле подставная актриска, впрочем, всем было все равно.