Мерлин Маркелл – Никта (страница 27)
— И что, все, кто родился со мной в один день, так же страдают?
— Только те, кто оказался слабее судьбы, и чьи семена с самого начала упали неплодородную почву.
— Какую такую почву?
— Семья. Воспитание. Этот квадрат обычно показывает на то, что в детстве человека сильно третировали… Властная фигура. Чаще родственник, — продолжила Катрин, постепенно отключая астролога и включая психолога. Что-то ей подсказывало, что она залезла слишком глубоко, и нужно было ответить на первый вопрос Стефана по-другому: «Да так… Мелкие неудачи этот твой Сатурн. Все пройдет, главное хорошенько постараться».
Стефан не отвечал.
— Мать, да?
Неуловимое мимическое движение. Будто краткий тик.
— И что станется, если все оставить как есть… если быть слабее судьбы?
— Человек может сломаться. А может начать ломать других, в иллюзии, что это удерживает его на плаву… Будет выплескивать свою ненависть на тех, кто вымещал когда-то негатив на нем самом. Иногда даже на тех, кто похож на его старых обидчиков.
Стефан резко поднялся, подошел к кривоногой тумбе, достал какие-то смятые распечатки и подал Катрин.
— Если хочешь понять человека, изучи лучше не гороскоп, а его творчество… Прочтешь позже. Я не смогу спокойно сидеть, зная, что ты прямо сейчас смеешься над моей писаниной.
Девушка покорно убрала листы себе в сумку.
— Все же тебе стоит обо всем этом подумать. Мне кажется, ключ к твоему бледному другу зарыт не так уж глубоко…
— Мне начало казаться, что он является вовсе не для того, чтобы устроить парад ненависти и тем самым навредить, — сказал Стефан. — Его услуги, конечно, все без исключения медвежьи, но он явно полагает со всей своей вурдалачьей наивностью, что мне так будет лучше.
— А он… пытался помочь?
Стефан озадачился, не будет ли признанием в преступлении то, если он расскажет, что его «ангел-хранитель» виновен в двух убийствах и, по меньшей мере, в одном покушении?
— Пытался, и очень бестолково. Подробности опустим, — теперь уже он взглянул на часы, снова усадив свой беспокойный организм на диван. — Наша беседа сгодится как аперитив для твоего рассказа? Я напомню, мы встретились как раз для того, чтобы я послушал
Из его холодного тона следовало, что высчитывать синастрию — карту совместимости — не имело смысла. По крайней мере, сегодня. Копание в мозгах никого не настраивает на романтический лад.
Опечаленная Катрин только приготовилась растягивать на несколько часов историю об оживших статуях Оникса, приправляя ее душещипательными историями о собственных детстве и юности, как за окном загрохотало. Стефан подскочил, уронив чашку. Та покатилась по ковру, вырисовывая кривой радиус полуметрового круга. Хорошо еще, чашка была уже пуста.
Что-то стукнуло в стекло. За балконной дверью, полуприкрытой тюлем — полосатым, под зебру, нарисовался крупный силуэт. Затем стукнуло сильнее, так сильно, что хлипкая задвижка отлетела в сторону, как снаряд, а дверь распахнулась.
Стефан с воплем выскочил в коридор, бросился в ванную, а потом снова выбежал в коридор, где принялся рыться в гардеробе. Катрин побежала к нему, уже вооружившемуся длинным зонтом одной рукой, а второй — дергающего входную дверь. В панике он забыл, как отпирается его собственный замок.
По гостиной прогрохотали шаги. Колосс остановился прямо перед ними.
— Ого! И девчонка здесь! Славно, что вы собрались в одном месте. Меньше времени на поиски. А теперь отойдите от двери, и мне не придется делать вам больно.
Эрида
— Ощущение, благодаря которому ты уверен, что создан для чего-то грандиозного, как оно называется? Вера в себя, самоуверенность, амбиции? Все это — не те слова. Они не отражают в полной мере пустоту, на которой зиждется это чувство. Каждый вздох, каждое движение — все уже отравлено пустотой, которая знает, что вся амбиция бесплодна. Подсознание знает, что там, за поворотом жизненного пути, тебя не ждет ничего, кроме забвения пустоты. А сознание хочет верить и надеяться, что за углом ждут папарацци, которые тут же защелкают фотоаппаратами и начнут тянуться к лицу микрофонами, жадные до твоих гениальных цитат, как зомби до мозгов. Но сознание — лишь маленькая, утлая лодчонка в туманном океане. Если закрыть глаза, сидя в лодке, можно представить, что рядом — зеленый, поросший травой берег. Но берега нет. Хотя люди любят его воображать. Они боятся признать, что нет никаких папарацци за углом, боятся признать перед самими собой, что у их океана нет берегов. Вокруг — зияющая, восхитительная в грандиозности своих масштабов безысходность.
Шаг вперед.
— Отличное определение для антонима того чувства, о котором я заговорил в начале. Но для самого чувства определения нет. Почему? Потому что оно бессмысленно. А значит, нет смысла и пытаться определять его. Люди… люди наивные. Скорее всего, они и живы как вид только благодаря этой наивности.
Перевести дыхание. Длинноватая вышла речь.
— А если… не все люди страдают этой ложной верой? Простой человек, что торопится утром на завод, и его собрат по пролетарскому классу, который в это время только возвращается со смены — уставший, но знающий, что его труд честен и поможет прокормить детей — они тоже когда-то верили в свою исключительность? Или с самого начала говорили себе, что вся болтовня, вроде моей — следствие безделья? Так они говорят. Безделье. Куда им понять… Но я могу их понять, а они меня — нет, так кто ж в итоге прав?
Еще шаг.
— Гордыня, а не безделье. Вот то чувство, что движет пустой амбицией. Вот что толкнуло Дьявола на бунт против Господа. Без гордыни змей не свершил бы его маленькую шалость по отношению к Еве. Не будь изгнания из Эдема, не было бы человечества в том виде, каково оно есть. Даже по Библии человеческая раса обязана своим существованием дьяволовой гордыне!
Еще шаг.
— Да будет свет, сказал Господь и поджег фитиль Большого Взрыва. Свет вторичен, тьма первична. Бог изначально существовал во тьме, он сам был этой тьмой. Свет — фантазия и творческий эксцесс темного Бога!
Еще шаг.
— А человек… побочный продукт этого эксцесса. Рудимент Вселенной. Мы не должны существовать.
Щелчок, диктофон выключен.
Вверху — утрене-весеннее небо. Впереди и внизу стелется волнами туман. Не страшнее, чем прыгать с вышки в бассейн.
Его тело, в отличие от лодки из рассуждений, не поплывет по волнам тумана. Оно полетит вниз, нарушая безмятежный сон водяного пара. Потом тело распластает по асфальту свои конечности и органы, и никто не найдет его, покуда туман не рассеется.
Он так и не смог спрыгнуть.
Мысли, записанные на пленку, он перепечатал в электронное письмо, и отправил своему другу по переписке. Тот должен был оценить такие размышления, несмотря на молодой возраст, поначалу не внушавший доверия.
«Я думал, это мои последние мысли. Не показывай остальным», — добавил он в постскриптум.
Остальные — это турок, итальянец и швед. Друг, которому было адресовано письмо, родился французом. А может, и нет. Он даже имен их не знал, только IP-адреса компьютеров, с которых они вступали в переписку, потому имел кое-какое представление о регионе. Интернет объединяет планету, слава интернету!
Они переписывались по-английски, с кучей ошибок со стороны турка, которому ничего не стоило написать «deer» вместо «dear» или «violin» вместо «violent», пока он не освоил онлайн-переводчик. Случайное знакомство, признанное потом ими всеми неслучайным. Все они были погружены в оккультные поиски, причем находились примерно на одном этапе.
«Сколь глубокое нигредо», — отвечал француз без восторга. — «Депрессия в каждой строке. Советую тебе сменить личную историю, чтобы развеяться. Если ты, конечно, давно это делал».
Его бытность действительно застоялась, как вода в болоте. Вот уже восемь лет он был Василем Ващенко, переводчиком на английский и французский. Еще Василь давал частные уроки, но то было редко, потому что родители учеников предпочитали репетиторов-женщин. Если он и работал над переводами, то для иностранных клиентов по интернету. Со временем он настолько оброс контактами, что уже не искал клиентов сам, а они искали его, это помогало ему отнюдь не бедствовать. Иногда он, получающий доход в валюте, чувствовал смутный стыд за своих соседей, жаловавшихся на безденежье. Он сам не нашел работу здесь, в Беларуси, зато отыскал ее за границей, не выходя из дома. Что мешало им сделать то же самое?
Отсутствие образования? Он и сам не был ни переводчиком, ни лингвистом по образованию. Английский Василь учил в школе, как и все. Французский учил, чтобы, как говорил он сам, «читать Папюса в оригинале». Немного скрупулезности, плюс словарь и учебник во время поездок в общественном транспорте вместо скучающего взгляда в окно или газету, переполненную купленной политикой.
Василь страдал от избыточного веса, или, точнее, не страдал, а наслаждался им. Проходя мимо зеркала, он хлопал себя по брюху, довольно крякал и размышлял над идеальностью формы шара. Зимой пальто превращало шар в цилиндр.
Итак, Василь вел сытую, ленивую, но одинокую жизнь. И, конечно же, никто, кроме четырех его собеседников из других уголков Европы, не подозревал, каким философским и религиозным изысканиям предается этот человек по вечерам.