Мерлин Маркелл – Лимб (страница 36)

— Ясно. Я тоже посмотрел своему в глаза. Хорошо, что дядька-контактёр гляделся в зеркало пузом, а не лицом. Не хотел бы я оказаться в его теле.

— Что он делал?

— Да без понятия. Может, листами из Библии стену обклеивал или прибивал иисусика.

— Да это и неважно, — Хлоя улыбнулась во все тридцать два. — Важно только то, что мы выбрались!

— И заполучили юные здоровые тела, не испорченные алкоголем и наркотой, — подытожил я. — Как думаешь, это надолго?

— Навсегда. Я останусь в этом теле, пока оно не состарится.

— А настоящая Мишель Ру? Где она?

— В Лимбе? В углу своего мозга? В нигде? — Хлоя продолжала улыбаться. — Меня это не колышет.

— Это нечестно по отношению к ней. Представь, что это у тебя забрали тело. Тебе бы понравилось?

— Если бы да кабы, а во рту б росли грибы! Жизнь подарила мне шанс, я возвращать подарки не принято. Всё, пошли.

— Куда? — я поплёлся следом.

— В банк, надо снять деньжат с её счёта. А то я ж не знаю пин-код от карточки. Пусть выдадут по паспорту.

— А это уже ограбление, — заметил я.

— Разве? Мишель идёт снимать деньги Мишель.

Как же хорошо на улице, как «настояще»… Никакого ощущения, что тебя обманывают, подсовывая под нос картонную декорацию. Было сыро и холодно, но я впитывал этот холод и эту сырость каждым сантиметром моей кожи, уже покрывшейся гусиными лапками… Мы так и вышли из школы в форме, пока все остальные шастали в куртках.

Совесть поутихла, когда я вкусил реальности. Даже тело стало слушаться меня лучше.

— Хорошо, но что ты собралась делать с деньгами?

— Купим билеты и уедем.

— Куда?

— Не знаю. Блин… далеко. Куда попадётся билет. Я не хочу ходить в школу под видом Мишель, болтать с её подружками и развлекать её предков. Все подумают, что она убежала со своим парнем.

Мы перебежали улицу на красный, водила в последний момент еле успел дать по газам.

— Эти двое не были парой, я уверен.

— Тем лучше. Все решат, что они встречались скрытно.

— Или, что парень увёз Мишель в лес, убил, закопал, а сам ударился в бега.

— Ха! Тоже может быть.

Перед следующим перекрёстком я схватил Хлою за руку.

— Что ты так несёшься? Не можешь подождать пять секунд до светофора?

— Тебе не понять, у меня душа летит, — пропела Хлоя. — Я наконец куплю себе стафф после трезвой вечности.

— Нет, — я сжал её руку и дёрнул к себе. — Разве ты сама только что не говорила, что жизнь подарила тебе новый шанс? Неужели ты собралась и его просрать?

— А на что мне тратить этот шанс, дорогой мой? На пустоту? — она дёрнулась изо всех сил, но я был крепок, как скала. — Пусти меня, урод! Угораздило ж вселиться в амбала!

Рядом с нами тормознул чёрный пикап с изрисованным под граффити боком.

— Девушка, нужна помощь? — крикнул водитель.

Я выпустил Хлою.

— Да, — сказала она, прыгая на пассажирское сиденье. — Спасибо!

Водитель проводил меня косым взглядом, трогаясь, а Хлоя показала средний палец.

А я думал, мы друзья.

На что потрачу свой шанс я? Всё-таки начну писать драмы? Поступлю в институт дизайна? Или свалю в деревню разводить гусей, шокировав родных и друзей бедного парня, в теле которого я оказался?

Я приеду домой и познакомлюсь с семьёй этого парнишки. Зайду в его аккаунты, изучу интересы. Начну готовить почву к их смене. Если наш мальчик вчера грезил одним баскетболом, а сегодня станет разбираться в арт-нуво, это будет подозрительно.

Одно хорошо: в учебе он вряд ли Эйнштейн, так что судорожно грызть ночной интеграл мне не придется.

Я напишу пьесу о том, что со мной произошло, найду режиссёра и мы поставим её для узкого круга зрителей, окружим атмосферой немейнстрима и окрестим искусством не для всех. Моя пьеса вызовет ажиотаж. Родители вчерашнего спортсмена прознают об этом и начнут его (то есть меня) отговаривать.

— Подвальные пьесы — это для маргиналов, — скажет мне суровый отец. — Я ждал, что ты пойдёшь по моим стопам и станешь дипломатом.

Но я не оправдаю его ожиданий и продолжу стоять на своем.

— Я лишу тебя наследства и всяческой поддержки! — пригрозит отец после второй моей постановки.

И тут я не склонюсь, ведь я уже привык жить, полагаясь только на себя, только дипломату о том неизвестно.

Мать моя, кстати, хоть и тоже не будет в восторге, отговорит мужа от столь сурового наказания и объяснит ему, что если меня проспонсировать и вывести мои творения с уровня подвальных постановок на уровень элитарного искусства, мной всё ещё можно будет хвастаться в его дипломатском кругу.

Тогда он предложит мне, словно нехотя, свои инвестиции. Я приму его предложение тоже будто бы нехотя.

Уже через год-полтора моя мечта исполнится. Я уже сам буду режиссером своих пьес, и страницы журналов запестрят моими именем и лицом. Моя улыбка, снисходительно-очаровательная, покорит сердца и умы обоих полов.

Я буду приходить на светские рауты как к себе домой, делиться мыслями с сильными города сего, пить с ними на брудершафт.

…Я опять стану отвратительным улыбающимся лицемером. Я заложу первый кирпич с того самого момента, как сыграю чужого сына. Это произойдёт уже через несколько часов.

Отвратительно. Нет, этому не бывать.

Я буду вести себя так, как требуют того мои чувства. Что не нравится — в топку. Я ведь учился играть на гитаре, так почему бы не сделать в новой жизни упор на музыку. Для рок-музыканта вечный бунт всегда в плюс. Сколько я подростком читал статей и интервью, где мои кумиры срывали в отелях двери с петель и блевали в цветочные горшки? Вот и я хочу срывать двери, буквально и фигурально, хватит с меня их чинить.

Я куплю отличную гитару в форме стрелы, буду репетировать каждый вечер… каждый второй… каждый третий вечер.

Через год-полтора начну собирать группу. Не таких безответственных ротозеев, за какими я следил в прежней жизни, отлавливая их по кабакам перед выступлением.

Хотя постойте, здесь противоречие. Я же сам собрался быть безответственным ротозеем. За другими участниками пусть следит специально нанятый человек, вот.

Итак, я стану участником группы. Попутно научусь петь, может быть. Или не научусь — бытность нумером два за спиной вокалиста меня не слишком уж расстраивает.

Мы дадим тур по стране. Но поскольку в этом варианте жизни я не воспользуюсь бездонным карманом своего папочки, у группы не окажется денег на рекламу, и мы соберём залы, наполненные только на треть, а то и четверть. На дорогу, еду и проживание уйдёт больше денег, чем мы заработаем. И тогда один из участников, самый ненадёжный, соберёт ночью всю «казну» и смоется, оставив только бумажку с мелкими строчками. «Я заработал эти деньги и имею полное право их взять», — поведает нам записка, и мы возмутимся: а разве каждый из нас не имеет ровно такое же право на заработанное?

Мы поймем, что оказались в чужом городе без цента в кармане, и я предложу пойти музицировать на улицах; кто-нибудь да подаст творческому люду на хлеб.

Поиграв свои песни и собрав три евро на четверых за несколько часов, мы перейдём на старые-добрые хиты и наскребём на билеты до дома. И уже в поезде, открыв фейсбучную страницу нашей группы, я наткнусь на видео. Кто-то заснял, как я пытливо пересчитываю мелочь в шапке и приписал: «а что, есть какие-то лохи, которые реально отдали тридцатник за вход на их концерт? на улице им никто ничего не подал за полчаса. jeez, как они убоги».

Я удалю это видео, но его тут же перешлёт нашему басисту кто-то из общих знакомых. Мол, «это правда, вы играете на улице?» Я буду доказывать группе, что в том нет ничего зазорного. Собратья по музыке мне ответят, что в самой игре и правда нет, зато общие знакомые теперь воспринимают их не как рок-звёзд, а как лохов.

Группа распадётся. Я засяду в баре, с горя заливая себя вином и рассказывая налево и направо, как поувольнял из группы всяких бездарей.

Я буду пить, пить, пить… ведь питие — мой единственный способ борьбы с трудностями.

Какое-то безрадостное развитие событий.

Переиграем.

Я аккуратно распрощаюсь как со глупым бунтом, недостойным взрослого человека, так и со всеобщим подлизыванием. Поклонюсь миру на все четыре стороны света, соберу котомку и уйду из дома, куда глаза глядят, радуясь восходу солнца, пению птиц и бликам на поверхности луж.

Я буду идти вперёд, подгоняемый ветром, или сидеть под мостом, слушая шорох дождя. К осени я уже привыкну к постоянной диарее (ведь мне придётся питаться тем, что найду на помойках). К зиме смирюсь с коченеющими пальцами. Но однажды, нежданно-негаданно, когда я уже сделаю круг по стране, поднимется сильная метель. Я привычно забьюсь под мост, дрожа от холода, и исповедуюсь льду и снегу, ведь помирать без исповеди — как-то нехорошо.