Мерлин Маркелл – Лимб (страница 25)
— Бояться и испытывать отвращение — разные вещи, — отозвалась Хлоя, опасливо разглядывая массу, что заполонила улицу. Её лицо аж посерело — и это доставило мне изощрённое удовольствие.
— Какие-то детские отговорочки.
— Слушай… Ты создал всё это… вот этот вот червивый океан… Чтобы доказать мне, что я не бесстрашна?
— Чтобы ты не доставала меня «прописными истинами».
— А я прыгну.
— Прыгай. Только задержи дыхание, не то мои маленькие друзья набьются тебе в нос и рот, — усмехнулся я.
— Правда прыгну!
— Ну давай, давай.
И тут Хлоя вдруг схватила меня за руки.
— Прыгну, но вместе с тобой.
— Так мы не договаривались, — возмутился я. — Я-то признаю, что труслив, брезглив и вообще грешен до седьмого круга. А ты прыгай и доказывай…
Но она, кажется, уже забыла про то, что это я бросил ей вызов.
— Тебе надо преодолеть страх, — её глаза загорелись опасным, фанатичным пламенем. — В этом весь смысл…
Хлоя потянула нас к краю, я же — в обратную сторону. К счастью, я оказался сильнее.
— Я всё думала, почему «Чистилище», ведь все мы чисты, — говорила она, всё не выпуская меня из своей хватки — ни дать ни взять, самка богомола. — Но ты единственный, кто нечист, это тебя надо очистить от страхов!
— Ты забыла, зачем мы сюда забирались…
— Я переосмыслила!
Всё же мне удалось добраться до середины крыши, такой безопасной и притягательной, и ничьи тощие ручки не смогли мне в том помешать. Хлоя отпустила меня. Смирилась?
— Зря ты, — сказала она, приседая на одно колено и касаясь плитки руками.
Поверхность накренилась, и я тут же потерял равновесие, неуклюже упал, покатился вниз, цепляясь за стыки плиток, — а мысли мои почему-то были о том, что такое покрытие для крыши не очень хорошее, можно случайно поскользнуться и упасть, если стоять близко к краю… плоские крыши ведь для того и делают, чтобы по ним гулять, ведь так? Устраивать на них вечеринки… А на вечеринках люди пьяны и падают в пять целых восемь десятых раза чаще, чем трезвые. Это число я только что придумал.
Я повис на краю, как герой дурацкого фильма. Но поскольку я был не в фильме, за мной не прилетит орёл или бэтмобиль.
Хлоя аккуратно подползла ко мне и начала отгибать пальцы.
— Это ж для твоего блага, — сказала она. — Один пальчик — за маму, второй — за папу… Ты потом сам будешь меня благодарить.
Боялся ли я? Скорее, только злился на рыжую дуру и, ещё больше — на себя, за то, что забыл, с кем имею дело. С одной из тех, кто способен перекраивать этот мир своей фантазией.
…Но если я не боялся, значит ли это, что Хлоя в чём-то права?
Нет. У меня просто уже сломалась та часть мозга, которая отвечает за страх, перегорела, сдохла. Я думал о том, как оттаскаю дьяволицу за космы, когда выберусь из своего мерзкого океана.
И тут она прыгнула — в полёте ухватив меня за ноги. Пальцы разжались, и мы полетели вниз.
Мы упали на что-то плотное, гладкое, пружинящее. Короче говоря, на матрас размером с улицу. Матрас этот был красивый, белый, совсем новый — если к вещам из ниоткуда применимо понятие новизны.
Когда способность соображать ко мне вернулась, я спросил:
— Откуда здесь эта штука? — и похлопал по тканевой поверхности.
— Ты разбил мне губу, — отозвалась Хлоя. Она сидела ко мне спиной.
— Я не специально. И здесь всё быстро заживает. Ну так откуда?
— Не знаю. Видимо, ты преодолел страх. Поздравляю, — буркнула она, продолжая ощупывать лицо. Но я правда не специально! Она сама так упала, мордой мне под колено.
— Кровь есть?
— Есть.
— Покажи.
Так и знал, что ничего страшного. Но теперь мы должны будем оплакивать её царапинку, вместо того, чтобы праздновать мою победу над страхом… если это была моя победа, конечно же.
Она обиженно пыхтела минуты три, пока я ползал вокруг и нюхал матрас, щупал его и прикладывал ухо; пытаясь охватить умом его сущность.
— Ты был прав, уже затягивается, — сказала Хлоя, ощупывая ггубу. — Так значит, тут можно вообще за собой не следить? Если тело так быстро восстанавливается..
— Угу. Думал, все давно заметили.
— Всё-таки, о чём ты тогда думал? Она задумчиво вытягивала из матраса нитку за ниткой. Ногти — разных оттенков зелёного цвета; были такими и до смерти, или накрасила их уже в Лимбе?
— Да про всякое ужасное. Про домашние тёрки, про суд… про разные дурацкие ситуации, в которые попадал.
— И это всё? — сказала она столь удивлённо-презрительно, что мне захотелось её стукнуть.
— Меня несправедливо обвиняли и высмеивали. Разве этого мало?
И она рассмеялась. Нет — расхохоталась. Хохотала и не могла остановиться. По щекам её текли слёзы, а я в упор не понимал, что сказал такого смешного.
До сих пор я не знал, что может быть безумнее пустого пригорода, где улицы выстланы матрасом. Так вот, нужно было, чтобы на тех безжизненных улицах прозвучал сумасшедший смех. Наконец, Хлоя успокоилась.
— Какой ты ребёнок. Раздул триста слонов из одной мухи.
— На этих слонах зиждется мое бытие, — холодно отозвался я. — То самое, определенное сознанием. Если оно тебе не нравится — проваливай с моей планеты.
Она поднялась — с трудом, потому что матрас качнулся — и сказала:
— Я тоже тебе кое-что покажу… Чтобы ты понял: не надо впадать в прострацию из-за всяких мелочей.
Поскольку я был зол на Хлою, то ничуть не мешал ей, когда та отошла на газон, взяла канистру у обочины (откуда она там взялась?), и облила себя с ног до головы. Но когда эта сумасшедшая достала из кармана коробок со спичками, я понял — она это серьёзно.
— Верю, верю, — произнёс я как можно небрежней. — Ты готова сгореть и не устрашиться, а я такой трус — боялся домашней ссоры. Убедила.
Хлоя открыла коробок. Я физически ощутил её решительность.
— Тебе не обязательно этого делать, — проговорил я, уже совсем неуверенно.
Она достала из коробка спичку.
— Хочешь, на колени встану? — и я правда встал.
Её губы скривились в насмешке над полным страха человечком, что пал перед ней ниц. Скрип спички о коробок и вспышка — моя приятельница превратилась в костёр, не издав ни звука. Я видел сквозь пламя, как она стиснула зубы.
— Я понял! — вдруг обрадовался я. — Это же фокус! Огонь не настоящий, он — фантазия! А я повёлся, как дурак!
И тут она закричала, закричала безостановочно. Нечеловеческий вопль выворачивал меня наизнанку; я же продолжал смотреть на живой факел. Да, я оцепенел и не помог ей, но что я мог поделать?
Когда запах шашлыка сменился щиплющей нос гарью и обуглившееся тело Хлои осело на земле, я наклонился над ним, коснулся рукой. На пальцах осталось что-то чёрно-серое. Я сбросил с себя простыню и запеленал в неё останки. Девушка была ещё жива, я знал это. Она ведь не могла умереть второй раз.
Я отнёс Хлою обратно в особняк, чья бессмысленная роскошь раздражала меня. Мне хотелось раскрошить довольные лица нимф, рельефами выпиравших из колонн, разорвать каждое покрывало на диванах — зачем, зачем делать такие огромные диваны, на каждом хватит места, чтобы усадить семерых моих клонов в два ряда. Крест с распятым Христом на стене, золочёный, конечно. Как «уместно» — сорвать бы его.
Раньше я был человеком, который планировал, рисовал, воплощал интерьеры — наивным человеком. И никогда не был счастлив, созидая. Зато в то мгновение, когда я бил окна…
Я рассматривал каждую вазу, каждую жалкую фарфоровую фигурку на полках как затаившийся хищник своих жертв. Как сладко полетят осколки, когда я снесу их с постаментов стабильной и сытой жизни!
Хлоя захрипела. Восстанавливаются связки. Я мельком глянул на неё и тут же отвёл взгляд. Слишком она напоминала мне живых мертвецов из кино.