Мерлин Маркелл – Лимб (страница 26)

Я подошёл к зеркалу. Отражённый я оказался чуть краше сгоревшей тётки — достижение. Но что это? Распятие в отражении было перевёрнуто… Я обернулся — нет, висит как обычно. А в зеркале — перевёрнутый. И как очки не слетают с его носа?

— Ей было нестрашно гореть, — сказал Доктор на кресте. Я решил не спрашивать, — Она уже один раз сгорела. Не буквально, конечно.

— А?

— Хочешь посмотреть? Загляни ей в правый глаз.

Я пересилил неприязнь и вперился в мутное желе, плавающее в правой глазнице моей спутницы…

Моё тело шевелило ногами, перебирало руками, не слушалось меня. Мои глаза видели стильную, но грязную кухню, полную немытых тарелок и мусора, заглядывали в пустой холодильник, что-то искали. Потом они уловили зелёный лак на моих ногтях, и я понял — то не мои глаза, а Хлои.

Я смотрел скучный фильм из её жизни. Героиня сожрала сухие мюсли — у неё не нашлось ни молока, ни сока, чтобы их залить. Выпила воду, сунув голову прямо под кран и замочив свои рыжие волосы. Её это не особо заботило.

Её взгляд остановился на циферблате часов в форме домика. Девять часов двадцать три минуты. За окном темно, значит, сейчас вечер.

Затренькал телефон.

— Йо, как дела?

И тут Хлое нет чтобы ответить «Хорошо, а у тебя», как сделал бы на её месте любой нормальный человек, так нет — из неё полился поток жалоб, из которого я не вычленил ничего стоящего. Я смутно понял, что она слишком поздно вернулась с прошлой тусовки, завалилась спать и проспала свой день рождения, до конца которого остаётся меньше трёх часов.

— Это плохо, сис, давай, подъезжай, спасём твою днюху. У меня есть кое-что, что тебе понравится.

Естественно, она тут же подскочила, как ужаленная, и побежала натягивать дурацкие чёрно-розовые наряды, года так из две тысячи восьмого или девятого родом, потом менять их (она переоделась раза три), краситься…

Когда Хлоя вышла навстречу летнему вечеру и открыла дверь машины, мне было так скучно, что я готовился сойти с ума с минуты на минуту. Стоило ей нажать на газ, я приказал себе прекратить смотреть этот артхаус. Хватит!

В ушах моих загудело — словно я стоял в шаге от реактивного двигателя. Картинка потемнела, и я провалился в лабиринт из множества широких труб, полетел по известному одному Хаосу маршруту. Мне почудился другой человек, наряженный в чудной костюм, похожий на средневековый; я знал, что он так же, как и я, смотрит кино чужими глазами. Он не видел меня; а я мог наблюдать его лишь одно мгновение, и этого хватило, чтобы ощутить глубину исходящего от него зла. Нет, не так — Зла с большой буквы. Меня охватил панический ужас, ровно такой, как когда Доктор «повесил» меня. Если бы у меня в тот момент было тело из плоти и крови, его сердце, пожалуй, тотчас отказало бы.

Когда меня выбросило обратно в Лимб, я был покрыт ледяным потом и весь дрожал. Тот человек… вряд ли это вообще человек… я не должен был его увидеть.

Доктор недовольно хмурился. И я понял — эти двое принадлежали к одному виду. Или, как минимум, Доктор был ближе к тому воплощению зла, чем ко мне. А я ведь даже не мог объяснить, что вызывало во мне такой страх! С виду человек, как человек…

— Чего это вы не стали досматривать? Неинтересно?

— Пусть у меня впереди вечность, я не собираюсь тратить её на зрелище, как кто-то жрёт и гадит.

Мучитель на кресте вздохнул.

— Это ж надо было всё так испортить. Её история в чём-то интересней вашей.

— Тем более не хочу смотреть, — сказал я. — А то вдруг от зависти позеленею.

— Тот праздник закончился для неё групповым изнасилованием, — вкрадчиво произнёс Доктор.

— Ну и что?

— Как что?! Вам всё равно?

— Да вообще плевать. Сомневаюсь, что когда её пустили по кругу, ей было больнее, чем когда она превратилась в головёшку.

— Психическая боль и физическая — вещи несравнимые, вам ли не знать?

— Я слыхал, что «психическая боль» — оправдание для нытиков.

— Какая потрясающая поверхностность.

Я отцепил зеркало и отвернул его к стене. Когда я, полный торжества, обернул к распятию на стене, его уже не было. Теперь голос Доктора зазвучал прямиком мне в мозг.

— …так вот, когда на ней надругались — обратите внимание, в её собственный день рождения, наша Хлоя запомнила лицо каждого насильника.

Я невольно взглянул на её собственное лицо — оно уже была покрыта розовой кожей. Один огромный шрам от лба до кромки волос, б-р-р.

— Зачем она вообще туда поехала? Подорвалась, как на пожаре.

— Наркотики? — отозвался Доктор, скорее вопросительно, чем утвердительно. — Поэтому она не стала обращаться за помощью к отцу. Вы видели тот дом и обстановку, должны были догадаться, что она не сама заработала на такое жильё… Но она самостоятельная девочка, мне нравится. Взяла месть в свои руки. Итак, вы хотите знать, что было дальше?

— Нет.

— Она познакомилась с ВИЧ-положительным парнем на форуме. Убедила его, что любит, что готова разделить с ним жизнь и смерть. Они начали встречаться, и это продолжалось до тех пор, пока Хлоя сама не получила положительный анализ.

— Дайте угадаю, потом она переспала с каждым насильником, чтобы заразить?

— Так. Вы просто мастер портить хорошие истории. Я хотел показать вам целый фильм из чужой жизни, а вы скомкали весь сюжет.

— Потому что мне не нужен этот чужой сюжет. Мне разобраться бы со своим.

— Вас даже не впечатлила изощрённость её мести?

— Меньше, чем вы могли надеяться. У меня, кстати, был знакомый, любитель быстрого перепихона в туалете, ну, через дырку между кабинками. Он так боялся заразиться СПИДом, что тоже нашёл, как себя заразить, и сделал это. Затем его жизнь стала сладкой и спокойной. Хотел бы добавить, что короткой — но моя оказалась ещё короче, не так ли?

— Какой вы прожжённый тип. Ничем вас не удивишь.

— Могу я поинтересоваться, когда вы покинете мою голову?

— Я уж и сам собирался уходить. С вами стало нестерпимо скучно.

— Взаимно. Показали б опять какой-нибудь ужастик.

Он рассмеялся.

— Это не так делается, Данте. Кстати, пора б вам придумать новое имя.

— Чем вам не нравится «Данте»?

— Вы пытаетесь скрасить свою сущность громким именем, в то время, как это ваша сущность должна красить ваше имя и сделать его громким. Неправильный подход. Когда в одном из миров умер герой — одно из его имён стало именем солнца; ведь солнце родилось из его души. Вы знаете эту историю?

— Да… нет… забыл, — я лихорадочно перебирал в уме все знакомые мифы. Опять Индию какую приплели? Или Грецию? Кто там бог солнца-то…

— Конечно, вы можете мне возразить, что поскольку змей кусает себя за хвост, то в некотором роде он не имеет ни головы, ни хвоста, а значит, порядок причины и следствия не имеют значения. Кто знает, вдруг герой смог стать солнцем потому, что его имя было благозвучно? Допустим, он был бы наречён именем Ыгэхфатус… И как быть поэтам? Как им писать: «Взошёл над горизонтом славный Ыгэхфатус»…

— Люди бы привыкли к этому слову. Оно не казалось бы им чем-то странным, — возразил я. — Тем более, есть разные языки. Где-то и ыгыхы-как-там-его будет благозвучным…

И тут я задал себе вопрос: на каком языке говорим мы с Доктором? Ответ поскользнулся и подвернул ногу, так и не дойдя до крайней точки в моём мозгу, которая отвечает за право воскликнуть «Эврика!». Это был полный абсурд. Дело даже не в том, что мы говорили на чужом, непонятном мне языке; я не мог вникнуть в слова, которые произносил сам. Я только что сказал «люди», и это не было «gens», «people», «Leute»… Мне не определить даже первой буквы произнесённого слова и его длины. Ещё страннее было то, что я понял это только сейчас.

Резкая боль пронзила мне голову, чуть глаза не вылезли из орбит… Я наступил на запретную территорию, и меня, как подопытную крысу, ударили током.

— Я тут не при чём, — вмешался Доктор. — Вы сами не можете объять задачу умом. Она для вас как шестимерный куб. Я вас не виню — я и сам не могу развернуть в уме шестимерный куб. Четырёх- и пятимерный могу, а шесть — нет.

Я даже не знал, что такое эти кубы, но мне было не до уточнений. Голова всё ещё гудела.

— …Поразмыслите над всем этим на досуге.

— Знаете, если уж говорить о том, что мне не подходит имя Данте, то что насчёт того, что вы не тянете на доктора? — запоздало спросил я. Это существо уже исчезло.

Глава 7

Я завалился в ванную. Из крана бежала розовая вода — точно такая, как в доме той девушки, что я принял за самоубийцу. Мне нужно было только вообразить нормальную, прозрачную жидкость, но я боялся даже закрыть глаза и пустить фантазию в полёт. И без всяких опытов знаем, чем это кончится.

Так что я отмокал в розовом море, как принцесса, и разглядывал цветочки потолочной плитки, такие тонкие, тоже розовые, под прованс. Винца бы для полного счастья. Хорошо, что взял с собой Хлою; придёт в норму — попрошу наколдовать мне бутылку.

…А зачем я двинулся в путь-дорогу? Сколь я ни напрягал извилины, вспомнить никак не мог. Как и во всяком сне — ты можешь вспомнить середину и конец, но никак не начало.

Сбежать от Доктора я вряд ли пытался — тот ведь найдёт меня где угодно. Сбежать из Лимба тоже. Конечно, меня подбешивает безумие этой земли, но наша бренная реальность была ещё хуже. Да и помер я там, пытаясь застрелить своего друга, что не сделает мне чести при возвращении.

Если я вернусь — то когда? За миг до собственной смерти, отменив её? Или проснусь в полуистлевшем теле, что лежит на глубине под землёй? Как здесь идёт время?