Мерлин Маркелл – Лимб (страница 27)
Розоватые блики на белом кафеле — красиво… Надо же, я ещё не утратил способность радоваться таким простым вещам.
А если я опущу сейчас голову и наглотаюсь воды, то воскресну сразу? Моё тело ж цело, восстанавливаться нечему. Итак, я восстановлюсь — но снова вдохну воду. Я буду умирать и возрождаться вечно?
Не хотелось бы проверять. И думать об этом лучше тоже перестать, Доктор может подслушивать мои мысли… Он слышал даже всё, о чём думала Хлоя, раз знал её прошлое. А все мои рассказы — зачем надо, чтобы я озвучивал свою историю, если он и так мог её прочитать в моём уме?
Всем вопросам суждено остаться без ответа…
— Мне нужно было настроиться на вашу волну — Данте FM. Байки о жизни мне в том несказанно помогли, — вмешался непроявленный Доктор. — Но признаюсь, даже когда я нащупал эту волну, я не мог лишить себя удовольствия наблюдать, как вы постоянно приукрашиваете и выгораживаете себя.
— А Хлоя? Вы ведь и с ней, получается, тоже общались, раз всё о ней знали?
Да уж, странно было ожидать, что он раскроет все карты. Он отвечает только когда хочет.
— Вы заметили, что всё самое важное происходит в ванных комнатах? — спросил он, стоило мне увериться, что этот эксгибиционист оставил меня наедине с собой.
— Что, нравится подглядывать за людьми, пока они моются?
— Они не всегда моются. Иногда решают свои и чужие судьбы. Чуть реже — прозревают. Ещё реже — убивают.
Мой мозг снова отяжелел — словно чужое измерение попыталось вломиться в него. Бывает такое чувство, как когда забывается совершенно обычное слово, вертится злорадно на языке, а ты силишься и не можешь вспомнить, — сейчас со мной случилось нечто подобное. Я будто бы помнил с десяток историй, когда в ванных и купальнях случалось нечто из ряда вон выходящее — и в то же время не помнил ни одной. Они «вертелись на языке» моего ума.
— Сегодня вам необязательно вспоминать их все. Достаточно одной, — его голос доносился до меня гулко, как если бы Доктор говорил в банку. А комната таяла: плавился кафель, восковыми подтёками стекая на пол, теряло форму само чугунное корыто, тлели на глазах занавески. Только я оставался неизменным, корчащийся — не то чтобы от боли, скорее от невыносимо неприятного чувства, хуже, чем сотня ножниц, скрипнувших по зеркалу.
— Не надо, — проговорил я. — Зачем? Я не хочу вспоминать… всё равно половина этих историй… они не со мной…
— Крапретите просовлятиться, — донеслось до меня. — Тайде уже кротыть шева знасоние.
Это уже был скрип не только ножниц, но и мела по доске, и вопль тысячи детей, который я услышал, пока меня заставляли есть ненавистный студень, а ещё этот запах — он же хуже сероводорода, ну что за ад, я ведь не настолько грешник, чтобы отправиться в ад, я был простым средним парнем и заслужил себе чистилище, так оставьте меня в окопе… опеке… покое!
— Кокай утёрпый, — раздражался Доктор.
Я пришёл в себя в пустом корыте, хотя затычка была на месте. Скорее всего, Доктор подсобил. Смутно помнится, я пытался утопиться. Хлоя убилась огнём, я — водой. Каждому своя стихия.
Хорошо, что в жизни после жизни я мог не беспокоиться о соседях снизу — пол был залит розовой жидкостью. В коридоре послышалось хлюпанье.
— Что за потоп? — спросила Хлоя, завёрнутая в штору. — Кораблики решил попускать?
Она застыла на пороге, будто призрака увидела, но быстро пришла в себя и поспешила пояснить:
— Напомнило день, когда я умерла. Я купалась в воде точно такого же цвета… Уснула и утонула. Ну, была под кайфом, так что сама виновата. Ко мне даже приходил ангел смерти. Можешь не верить, но я чётко его видела — такой возвышенный, лёгкий, золотоволосый…
Я машинально коснулся своих мокрых волос, и Хлоя усмехнулась:
— Не льсти своим патлам.
— Так ты не была в день Икс на площади с толпой суицидников?
— Я слишком любила кайф, чтобы так просто от него отказаться. А для этого надо было продолжать жить. Так что я осталась дома. Но… Мессия, видимо, был против; отправил за мной ангела, чтобы я могла уйти с остальными.
«Мессия отправил ангела». Рассказать бы, кто этот ангел. Это ведь я её убил — в последнем из дней сурка! Но я же не знал, что девушка настоящая, на мне нет вины!
И почему я так долго не мог её узнать?! Я же столько раз на неё смотрел… Смотрел, но не видел.
— Знаешь, этот ваш Мессия… — нерешительно начал я.
— …непохож ни на одного проповедника, которых я видела раньше, — неправильно закончила мою мысль Хлоя. — Он никогда не корил меня за грехи. Он понимал тьму этого мира и не отрицал её, не пытался заливать мне в уши мёд, что можно надеть сияющие одежды и пойти на дьявола с пылающим мечом. Нет, он был не такой. Он сказал: я знаю, что ты во тьме, Хлоя, мы все во тьме… По-другому и нельзя, это не мы плохие, это атмосфера, обстоятельства делают нас такими… грешниками. Он не кормил нас сказками о рае, он был честен — для нас есть только Ад и Чистилище.
Я хотел перебить её, воскликнуть, что я знаю всю эту лапшу, которую он умело вешал на уши всем, оказавшимся в радиусе трёх метров; но не решился. В её голосе был такой надрыв, будто «Мессия» и правда принёс в её жизнь частичку света.
— И он предложил альтернативу нашей жизни. Уйти в Чистилище. А я подвела его, и не явилась, — продолжала она. — В самый, самый ответственный момент не явилась… Но он всё равно спас. И я даже не могу сказать ему спасибо, потому что он привёл нас сюда, в этот серый мир — пусть серый, но зато и не чёрный… и исчез.
Она отвернулась. Плачет, что ли? Точно плачет. И теперь я не могу рассказать ей, как всё было на самом деле. Что «Мессия» беспокоился лишь о себе, и у него был свой особый кайф — собирать толпу слушателей и нести что угодно, лишь бы его слушали. Что это был самый злобный, самый эгоистичный, самый «чёрный» человек из всех, кого я знал… Что за всё, что он сотворил, после смерти его казнили… насколько можно казнить уже мёртвого — без возможности восстановиться, как та же сгоревшая Хлоя.
Я не могу убить её бога — не имею права. То, что я был «ангелом» — рассказывать тоже нельзя. Запишем это в список моих лжей и недоговорок по отношению к Хлое. Их становится так много, что я перестал стыдиться своей неискренности.
Я положил руку ей на голое плечо, хотел только погладить, но она отдёрнулась, как от чего-то омерзительного, и ушла. И чего приходила тогда, спрашивается…
Как же черно, как же плохо; схватился бы за голову, и кричал бы, кричал, за волосы себя тянул, упал бы в молельную позу, отбивая колени.
— А-а-а-А-А-а-А-а-А-А-А-А-а-а! — вот так кричал бы живой Я, выпью болотной.
А охрип бы когда, сорвал голос, то шептал бы, свернувшись и упав лицом в грязь, не в силах даже держать хоть какую-то вертикаль:
— За что, Господи? Почему мне так больно и плохо? У меня всё есть: деньги, друзья, развлечения, свобода… Зачем ты мне сделал эту прореху в груди, нелатаемую, незатыкаемую? За что?! Вот смотрю я на одного, ему денег не хватает, на другого смотрю — занимается скучным нелюбимым делом, третьего пилят жена с начальником… Я б обменялся с ними, ни о чём не думая и не жалея. Нет боли хуже, чем та, про которую не знаешь, отчего она! И любил я, но что толку с той любви? И отмолиться пытался, но ты не дал мне успокоения! Кто прожёг во мне эту прореху? Ты, Боже? Или Дьявол? Или родители? Или общество? Или я сам? Кого мне мне винить? А если никого не винить, и вышел я такой, какой есть, просто потому, что возможно вот такое, быть глубоко несчастным безо всякой причины… какой в этом смысл? Что за шутка такая дурацкая?!
Я уже это шепчу, — точнее, шептал, каждую минуту своего существования. И никому не объяснишь, отчего твоя душа такое бормочет, отчего она страдает… Скажут, пойди напейся, да пойду и напьюсь, и оттого только отупею, выпить больше — сильней опечалюсь, сижу угрюмый, пока остальные пляшут, в чём радость такого пития? А пил и пил, всё искал чего-то на дне. Может, смысл жизни. Может, отражение рыла своего освинячевшегося, которое уже через два часа будет своё нутро изрыгать на чужую одежду. Постыдиться бы, а всем весело. Подумаешь, блеванул — пьянка же, а для пьянки это нормально!
И сидел средь таких же пьяных рож и думал: уж не пришить бы кого из них, вдруг полегчает? А потом сидел среди трезвых и думал то же самое. Убить; смотреть, как уходит жизнь из их гаснущих глаз — не уйдёт ли она в моё естество, не заполнит ли пустоту?
Но мысли — это только мысли. Я неспособен на действие, только на мысли, мысли, мысли, мысли, МЫСЛИ!!! Потому что я не знаю, каким должно быть моё действие, чтобы испытать от него искреннюю радость. И я перепробовал всё от чтения книжек до прыжков с небоскрёба на «резинке», так что не могу упрекнуть себя в несчастьи от лени.
Один раз я всё-таки перешёл от мыслей к попытке убийства, не буквальному, правда, а профессиональному. Её звали Аврора, и я её ненавидел… потому что я всех ненавидел. В ней не было какой-то особой причины для моей нелюбви, кроме той, что она фактически была моей конкуренткой, с которой мы бились за большой проект. Я пригласил её к себе на вечеринку, сначала — просто чтобы «наладить связи». Но она быстро напилась, и ближе к ночи уже лежала среди бутылок с какой-то желтоватой грязью на лице и задранной юбкой. Я спешно сфотографировал её и разослал нужным людям с фейк-аккаунта. Закат «рассвету» — Аврора ведь означает «рассвет» — я этим не устроил, но дорогу в конкретный проект перекрыл. Заказчик был слишком серьёзный человек.