Мерлин Маркелл – Лимб (страница 24)

Не очень-то и надо. И я так говорю не потому, что виноград зелен, а потому, что и вправду не надо; а если надо — то не с ней.

— Ходит тут, впалой грудью щеголяет, — продолжила Хлоя.

— Раньше я был в форме, — заметил я, укутываясь в драную простыню. — Потом от вашей потусторонщины похудел. Потерял девять кэгэ за полгода. Кошмары мне всякие являлись, самые железные нервы б сдали… Не хочу об этом.

— Это были не кошмары, а истинное лицо мира, — Хлоя посерьёзнела. О нет, это же Его проповеди. — Ты прозрел, как и мы.

— Зачем ж тогда хотела вернуться, а?

— Я не насовсем. Я хотела дать знать своим близким, что я здесь… я в другом мире — и тут лучше, чем на Земле.

Мы пошли дальше — всё знакомые места… Когда-то я так любил свой город. Стоит только заслышать слова «культурная столица мира», как уже распирает патриотическая гордость, даром что грудь не взрывает. Выйдешь на авеню, слева — изысканные балконы в красных цветочках, справа… а, не помню, что там было справа. Тоже что-то восхитительное. Конечно, стоило уйти с главных улиц, как я рисковал потерять из виду весь лоск и наткнуться на обшарпанные стены, но то было меньшее из зол.

Время шло, и я понимал: что-то не так. Аллеи с переулками наводнили грубые и крикливые люди. Они превратили предмет моей гордости в обычный городишко с раздувшейся непомерно радиобашней. Они не уважали наших традиций, но требовали, чтобы мы чтили их привычки и обычаи. Они были как гниль на боку у яблока, но о том нельзя было говорить вслух — иначе прослывёшь бескультурным, нетолерантным. Можно подумать, я слышал много культуры в свой адрес, когда проходил мимо их компаний.

Так что, могу сказать наверняка, кое-что в Лимбе мне точно пришлось по нраву: мало народу, много кислороду. Сегодня он и вовсе был уютным — стены пастельных тонов, полные зелени дворики.

— Твои воспоминания? — спросил я, указывая на чудные домики, словно сошедшие со страниц сказки. Про «Пряничный домик», например. В этой сказке любопытных пацана с девчонкой таки сожрали, или нет? Запамятовал.

— Я тут выросла, — сказала моя спутница. — В похожем городе, то есть…

Опять она стала «тёплой», почти «горячей». Надо же — любит своё детство… Я своё ненавижу, как и дом, в котором рос. В нём люди умели разговаривать только упрёками.

— Медвежоно-о-ок, — прогудел пряничный домик. Он аж затрясся, и я вместе с ним, испуганно схватив Хлою за руку.

— Что это?!

— Это уже моё, — сказал я. — Не останавливайся, пожалуйста.

Я потянул её дальше по дороге, но Хлоя словно вросла в землю.

— Я хочу посмотреть, — заявила она.

Пришлось бросить её вместе с чайником. Я побежал по дороге, быстрей, чем лучший спринтер. Уж лучше встретиться с богиней Кали, чем увидеть, как Лимб превратил мою ма в монстра. Не хотел видеть, чем она могла стать в этом фантасмагорическом мире…

А что, если там — настоящая мать? Она ведь тоже мертва. Куда-то она должна была попасть после смерти?

Вскоре уколы в боку стали нестерпимы, и я повалился на кованую лавку. Хлоя нагнала меня. Она даже не запыхалась! Только раскраснелась, как после утренней пробежки.

— Со своими страхами надо бороться, — заметила она. — А не убегать от них. Иначе они будут преследовать тебя вечно.

— Ещё одна цитатка великого гуру? — отозвался я, не в силах перевести дыхание и хватаясь за живот.

— Это общеизвестная истина.

— Говорить легко. Я тебе таких истин накидаю с целый вагон. «Со страхами надо бороться». «Следуй за своей мечтой, и Вселенная поможет». «Любовь — самое главное в жизни». «Трава зелёная». А толку с них? Где-то растёт красная трава, а где-то и от страхов лучше убегать.

Хлоя закатила глаза и вздохнула.

— А ты будто ничего не боишься? — спросил я.

— Ничего.

— Вот сейчас мы и проверим. Иди за мной.

Я привёл её к трёхэтажному особняку. Шикарный дом… для живых. Что нам с трёх ванных и пяти спален, если не перед кем ими хвастать?

Мы миновали камины и колонны, украшенные марокканской мозаикой. Я точно видел их в журнале «Интерьер». Значит, Лимб нарисовал этот дом на основе моих собственных воспоминаний. Но, мы пришли сюда не для того, чтобы ковырять мозаичную плитку или любоваться картинами. Я привёл Хлою на последний этаж, затем отыскал выход на чердак, и уже оттуда выбрался на крышу.

Моя спутница забралась следом — куда шустрее, чем я.

— Что, будешь проверять, боюсь ли высоты? — насмешливо спросила она.

— Не. Подожди минуту.

С плоской крыши открывался вид на спокойный пригород, чудесный, словно с рекламной картинки того же журнала. Мне предстоит его испортить. Я закрыл глаза и вспомнил…

…как впервые услышал, что «у меня рожа аккурат как у моего дебильного отца».

…как отказался отдать карманные деньги хулигану и был избит.

…как меня незаслуженно обвинили в истории с маленькой немкой.

…как мимолётный отчим учил меня плавать и чуть не утопил.

…как каждый день в нашем доме начинался и заканчивался скандалом.

…как я написал письмо с признанием в любви, а его прочли всему классу.

…как из-за моего болтливого языка пострадал невинный человек.

…как глотал таблетки, чтобы всё закончить, а потом меня рвало.

…как опять был бит, но уже за то… за то что я такой, какой есть.

…как меня встретили дома после того, как вышел приказ об отчислении.

…как понял, что жизнь — это коктейль из равнодушия и лицемерия.

…как понял, что сам стал одним из тех, кого презирал.

…как понял, что останусь один до конца своих дней.

…как проснулся и понял, что меня ограбили.

…как меня чуть не отправили под суд за то, что в дизайнерском порыве я избавился от несущей стены.

…как меня шантажировали личными снимками.

…как я впервые увидел галлюцинацию.

…как люди вокруг меня умирали (и я всё метался, не зная, был ли сам тому виной).

…как я безуспешно скитался по всей Европе в поисках выхода.

…как принял решение убить человека, которым раньше восхищался.

…как я очнулся в Лимбе.

…как Доктор издевался надо мной.

— Ничего себе, — проронила Хлоя. Её слова утонули в мутном и густом воздухе, мелкие чёрные частицы повисли в нём взвесью. Пригород залил громадный студень.

— Ты будто прозрачный.

— А ты нет.

— Не боишься исчезнуть?

Я покачал головой и снова зажмурился.

— О чём ты таком думаешь? О холокосте, что ли? Да уж, бытие определяется сознанием… — бормотала Хлоя.

А я вспоминал уже учебник по паразитологии, непрошенно впечатавшийся в мою память. Всё своё отчаяние, всю боль я освободил — чтобы аккумулировать в образе из простой книжицы.

Студень начал оседать, стекать с крыши. Я подошёл к краю — внизу шевелилось белесое море из миллиарда мелких, скользких, отвратительных существ. Ровно то, что я задумывал.

— Сможешь нырнуть? — спросил я. — Или боишься?