Мэрилин Маркс – Принц запретов (страница 16)
Горло сдавило от тихих всхлипов. Чужая рука крепче обхватила мою талию. Меня окружил аромат дождя, и с каждым поцелуем он только усиливался. Губы дьявола ловили мои малодушные слезы, смывали их с лица. Грубые пальцы скользили по моим волосам. Я постаралась раствориться в этом чувстве. В бескрайней ночи, которую мне дарил только он один. Он был тьмой, красотой, сверхъестественной силой, способной украсть у меня всю боль, заменив ее экстатическим теплом.
– Так лучше, дорогая?
Я кивнула. От сдавленных рыданий почти ничего не осталось. Я нырнула под его пиджак, вцепилась в жилетку, прижалась крепче, так чтобы наши грудные клетки оказались вплотную, дюйм к дюйму.
Его теплое дыхание плясало по моим закрытым векам.
– Я знаю, где ты сейчас,
О, как мне не хватало этого чувства! Этого гипнотического призыва нырнуть во тьму! Этой возможности позабыть о боли, потерях, бесконечных несчастьях! Такое было возможно лишь в этих снах. И лишь с его помощью. И пускай даже это значило, что я вконец спятила.
Бога не было рядом, а вот дьявол меня не покинул.
Я обхватила ногой его бедро, сближая совершенно непохожие части наших тел. Во сне я никогда не отвечала на его поцелуи – отчего-то это казалось мне аморальным. Но теперь вдруг стало все равно. Раз это не взаправду, то какая разница? Зарывшись руками в его темные, гладкие, как атлас, волосы, я коснулась его губ своими и выдохнула.
Кипучее желание растеклось по моим венам, оно было даже жарче, чем стук крови в груди. Раньше я не поддавалась ему, никогда не уступала, но теперь путь назад отрезан. Я так отчаянно хотела его, так в нем
Он издал низкий стон, крепче вцепившись в ткань моего платья, и провел носом по моей шее, сорвав с моих губ тяжелый вздох. Тело уже не могло сопротивляться. Мне было мало. Красноречием я никогда не блистала, поэтому решила показать. Я повернулась, взглянула в эти змеиные глаза, обхватила лицо ладонями и
Я прихватила зубами его нижнюю губу, и из его груди вырвался еще один стон, теперь мрачнее, нетерпеливее. Его язык скользнул ко мне в рот, меня тут же накрыло волной экстаза. Я тонула в этом чувственном море, пока его рука гладила меня сбоку; я жадно, отчаянно целовала его, и с каждым поцелуем воспоминания отступали. Кожа горела огнем, а внизу живота скопилось напряжение. По внутренней стороне бедер растеклась влага. Я снова укусила его за нижнюю губу, прося, нет, требуя большего. Наше тяжелое дыхание смешивалось, моя обнаженная нога крепче обвила его за пояс. Пространство, которое я между нами оставила, было совсем крошечным – его хватило лишь на то, чтобы скользнуть рукой вниз и показать ему, о чем же я мечтаю больше всего на свете.
Моя ладонь легла на его длинный, затвердевший член, и с губ снова сорвался судорожный стон. Каково же будет ощутить его внутри? Я задрала платье повыше, поцеловала его еще жарче, схватилась за ворот его рубашки, и…
Дьявол повалил меня на спину. Вернее, нет, не дьявол. Надо мной навис сам Джек Уоррен; тяжело дыша, он поднял мои руки над головой и прижал запястья к кровати. Тяжело выдохнул и хрипло прошептал:
– Не сейчас.
Я моргнула, и дьявол вернулся. Мгновение – и опять появился Джек. Еще несколько раз реальный и выдуманный образ, призрак из моих снов и человек, с которым я познакомилась несколько часов назад, сменяли друг друга. И наконец снова проступили демонические черты. Я закрыла глаза и устало выдохнула.
– Тебя не существует. – Вот только руки, прижимавшие мои запястья к матрасу, были до того сильными, что такое попросту не выдумаешь. А щеки согревало жаркое дыхание.
Он прижимался ко мне всем телом, и я чувствовала всю твердость его члена. Казалось, между нами вспыхивают искры, когда мы соприкасаемся кожей. Я открыла глаза и опять увидела Джека Уоррена. Серебристая цепочка от его часов падала мне на грудь.
– Не сейчас, – повторил он, тяжело дыша между слогами. А потом тихо и жарко прошептал не то угрозу, не то обещание: – Попроси меня, Аделина. Я дам тебе все, что пожелаешь.
Я покачала головой:
– Ты сам дьявол?
Он склонился ниже. Теперь он был так близко, что я почувствовала губами его дыхание, уловила аромат дуба, дождя и пушечной бронзы.
– Для тебя буду и хуже.
– Адди, все в порядке?
Я крепко зажмурилась, потом открыла глаза и увидела вокруг себя комнату, уже не залитую лунным светом. Дьявола в моей постели тоже не оказалось. В дверях стоял Томми. Ему в спину бил золотистый свет лампы из гостиной.
Я провела рукой по лицу:
– Что такое?
– Да ничего, я просто услышал, как ты разговариваешь во сне. Подумал, может, тебе приснился кошмар или что-то такое.
Ему-то кошмары были не в новинку. Ночи, когда он обходился без них, можно было по пальцам одной руки пересчитать. Наверное, в глубине души Томми хотелось, чтобы и я так же страдала. Чтобы он не чувствовал себя так одиноко.
– Да, все хорошо, – заверила я его.
Хотя куда там. Мне всерьез начинало казаться, что я теряю рассудок. Томми склонил голову набок, крепче сжав дверной косяк:
– Прости, что разбудил. Доброй ночи.
Мне срочно нужно было отвлечься. Как угодно, лишь бы не думать о доказательствах, говорящих о том, что мой отец ошибался, что мне не хотелось уезжать из Джорджии, потому что я понимала: тогда придется столкнуться с правдой о себе, что я зашла уже так далеко, что меня уже никому не спасти. Вот почему я устремилась мыслями туда, где ничего этого не существует. В вагоны поезда, заросшие вистерией. В запретные чащи, где сквозь ветви на тебя глядят золотистые глаза. В темные коридоры, где играет зловещая музыка, в роскошные залы с трескучим камином. Я унеслась мыслями так далеко от реальности, так прочно позабыла о ней, что до утра не замечала того, что сжимала в кулаке. А утром разжала его и увидела на вспотевшей ладони тоненькую серебряную цепочку, какие часто блестят на мужских жилетах.
Глава восьмая
Когда мне было шесть, на самой кромке нашего северного поля Томми отыскал кроличью нору. Незадолго до этого папа застал мамашу-крольчиху за поеданием нашего зерна и застрелил ее на месте, не догадываясь о том, что тем самым обрек ее детишек на голодную смерть. Когда Томми отыскал нору, в ней был только один живой крольчонок, крошечный, болезненный комочек, который мы взяли домой, потому что папа поддался на мои мольбы.
В первый день казалось, что он оправится. Крольчонок был слабенький и голодный, но ел с большим аппетитом. Когда небо окрасилось цветами заката, он даже немного попрыгал в своем ящике из-под молока, который я выстелила сеном. Но на следующий день отказался от еды. До самого полудня он тихо сидел в уголке, а потом несколько часов бился своей маленькой пушистой головой в деревянную стенку ящика. Сперва он обнюхал ее, потом принялся царапать, а следом и таранить иссохшие доски лбом. Так продолжалось, пока малыш не начинал визжать от боли. А потом все начиналось по новой. Через три часа папа положил конец его страданиям.
Примерно так же я ощущала себя в последующие дни. Нет, я не чувствовала того слепящего гнева, который накрыл меня в детстве, когда я узнала о папином поступке, и не было той невыносимой горечи, с которой я хоронила крольчонка рядом с мамой. Меня изводила бесконечность этих самых попыток протаранить головой стену, которые заканчивались одной лишь болью. Мое безумие было колесом. Я снова и снова будто бы принюхивалась к нему, царапала, а потом опять и опять запускала его вращение.
Томми работал. Я же с утра прибиралась дома, потом готовила ужин и ждала его домой. Сперва Лиллиан захаживала ко мне на кофе почти каждый день. Эта подлинная, всамделишная дружба была одной из немногих привилегий моего положения. Но однажды черты ее лица заострились, а тело замерцало, и я зареклась пускать ее в дом. Я повторяла знакомые с детства ритуалы, но это место словно отказывалось мириться со мной и с уроками, которые мне преподал отец. Колокольчики на лодыжках больше не отпугивали диковинных существ. Когда я шла по городским улицам и, завидев какую-нибудь нечисть, хваталась за железный кулон, она нисколько меня не пугалась. Каждый вечер я рассыпала соль по нашей квартире и молилась Богу, хоть меня и воспитали с убеждением, что ему не стоит доверять, но чем больше старалась, тем хуже становились видения. Опять и опять я билась головой о стену, приближая собственный бесславный конец.
Через две недели я совсем перестала выходить из дома. Через три занавесила все окна. Когда Томми пришел с работы и увидел это, он заявил, что мне надо к врачу. Мы громко поругались. Остаток ночи я прорыдала, свернувшись рядом с ним калачиком, а утром наша ссора продолжилась.
Через месяц Томми отправили на стажировку в Чикаго. Он уехал, наказав мне каждый день отправлять ему письма и пригрозив, что, когда вернется, всерьез займется мной. А через пять недель в мою дверь постучали. Я выглянула в глазок. У порога стояла Лиллиан. Ее рыжие кудри были уложены в эффектную прическу, а с губ не сходила очаровательная улыбка. Я совсем чуть-чуть приоткрыла дверь, но соседка тут же ворвалась ко мне в квартиру – я даже не успела сообщить, что не хочу разговаривать.