Мэри Стюарт – Гром небесный. Дерево, увитое плющом. Терновая обитель (страница 51)

Сама я не замечала эту женщину, пока мне ее не показали. В эту неделю я дежурила по залу и была слишком занята, пробираясь со своим грузом через толпу, убирая грязные чашки и протирая красные пластиковые столики, и потому не обратила внимания на сидящую в углу одинокую невзрачную посетительницу в фермерской одежде. Но Норма со своего поста за кофеваркой прекрасно углядела ее и сочла «подозрительной». В устах Нормы это было самым что ни на есть убийственным определением.

– Говорю тебе, она так и таращится. Не на студентов, хотя, уж поверь мне, я иногда отсюда вижу кое-чьи делишки, не предназначенные для чужих глаз, – когда заняться нечем, всегда глазеешь по сторонам. Вот, например, взгляни-ка на ту блондинку в клетчатых джинсах. Мне ведь кое-что известно про нее и профессора из университета. Ну, насчет профессора точно не знаю, но он работает в Научном колледже, а это само за себя говорит, правда? Ну так вот. Два кофе? Бисквиты? У нас есть «Попофф», и «Ням-нямсы», и… да, два сорта «Хрустященьких»… ага, с медом. Заплатите в кассу. Сколько же некоторые люди едят, и ты только погляди на ее фигуру, ведь тут и говорить не о чем. А та тетка в углу, если спросите меня, у нее винтиков в голове не хватает, таращится так, что аж мурашки по коже. Только не говори, что ничего не замечала, это ведь она за тобой следит, милочка, уж поверь мне на слово. Все время. Потихоньку, конечно, но стоит тебе отвернуться, как она за свое, опять таращится. Ясно как божий день, милочка, дело неладно, уж ты мне поверь.

– Ты хочешь сказать, она следит за мной?

– Ну а я тебе о чем толкую? Три кофе, один чай. Заплатите в кассу. Всю дорогу на тебя таращится. Глаз не сводит. Нет, не та девушка, та здесь с черноволосым парнем, который сейчас пошел к музыкальному автомату и, вот увидишь, снова заведет ту же мелодию… Да-да, вон та женщина, под крестоносцами. Пожилая, с лицом как промокашка.

Я повернулась взглянуть. Правда. Едва я встретилась глазами с той женщиной, как она поспешно потупилась и уставилась в чашку. Я медленно прислонила край подноса с грязной посудой к стойке и несколько секунд разглядывала незнакомку.

Ей было где-то между тридцатью пятью и сорока – для Нормы слово «пожилой» обозначало всех старше двадцати шести, – и сама я в первую очередь назвала бы эту особу «заурядной» или, во всяком случае, «безобидной», но уж никак не «подозрительной». Она носила качественную, но безвкусно подобранную одежду в деревенском стиле и минимум косметики – разве что пудра и капелька помады, ничуть не придававшие живости бесцветным, тяжеловесным чертам. Темные волосы под старомодной фетровой шляпой собраны в простой пучок. Брови густые и красивой формы, но над слишком глубоко посаженными глазами выглядели как-то неаккуратно. Наружные уголки бровей, глаз и губ были слегка опущены книзу, придавая лицу тяжелое, почти недовольное выражение. Общий эффект уныния усиливался коричневой гаммой, в которой была выдержана вся одежда незнакомки.

Я сразу поняла, что хотела сказать Норма своим последним выразительным эпитетом. При взгляде на эту женщину складывалось забавное впечатление, будто она чуть-чуть недотягивает до того, чтобы назвать ее хорошенькой: как будто ее черты каким-то образом смазаны и искажены, словно художник сперва нарисовал их, а потом хорошенько растер рисунок и небрежно набросал поверх старого изображения новые черты сухой кистью, так что картинка вышла слегка не в фокусе. Лицо этой женщины напоминало плохую копию какого-то портрета, который я уже видела: расплывшийся отпечаток со смутно знакомого мне резкого и драматического наброска.

Но пока я пыталась вычленить это впечатление, оно ускользнуло прочь. Насколько я помнила, эта женщина прежде никогда не попадалась мне на глаза. Хотя, если даже и попадалась, вряд ли я обратила бы на нее внимание среди толпы посетителей. Она относилась к тому типу женщин, на которых при обычных обстоятельствах никто не посмотрит дважды, потому что с первого взгляда видно, что она напрочь лишена качеств, создающих то трудноопределимое свойство, что называется шармом. Шарм предполагает некую живость и яркость или, по крайней мере, какой-то настрой навстречу жизни. А эта женщина просто сидела тут, вялая и тяжеловесная, несомненно довольствуясь своей ролью – выжидать, покуда жизнь кипит вокруг.

За исключением этого неутомимого упорного взора карих, цвета патоки, глаз. Поскольку сама я лишь безразлично скользнула по незнакомке взглядом, она снова подняла голову и уставилась на меня.

– Ты ее знаешь? – выдохнула Норма у меня над ухом.

– В жизни не видела. Да, я поняла, на кого ты показывала, на женщину в коричневой шляпке, мне просто не хотелось, чтобы она поймала меня на том, что это я на нее таращусь. А ты уверена, Норма? Может, она просто сидит и глазеет на всех подряд?

– Ну конечно, уверена. А что мне еще делать? – Она одной рукой взялась за ручку кофеварки, второй ухватила сразу две чашки, наполнила их, поставила на блюдечки, а блюдечки на поднос, туда же кинула сахар и чайные ложки и одним движением отправила поднос через всю стойку к Мевис, официантке внутреннего зала. – Что мне еще делать, кроме как смотреть по сторонам и все примечать?

По дороге к внутреннему залу Мевис прошла почти вплотную к угловому столику. Женщина и не взглянула в ее сторону.

– Она все еще смотрит на тебя… – пробормотала Норма. – Видишь?

– Должно быть, ты ошибаешься. У нее это просто нервное. А может, принимает меня за какую-то свою знакомую или…

Я резко умолкла.

– Или что?

– Ничего. Все равно, это абсолютно не важно. Пусть себе таращится, сколько хочет, если ей так нравится.

– Ага. Не удивлюсь, если бедная старушка вконец спятит, – сострадательно заметила Норма. – Но ты, Мэри, все равно поосторожнее. Я имею в виду, как-то неуютно, правда? Кто-то на тебя таращится, чего тут хорошего. – Она просияла. – Разве, может, это агент по поиску талантов для фильмов или телевидения. А что, идея! Как ты думаешь, похоже на правду?

Я засмеялась:

– Вряд ли.

– Почему? Ты все еще хорошенькая, – великодушно сказала она, – а в молодости, наверное, была вообще красавицей. Честно. Просто красавицей.

– Очень мило с твоей стороны. Но все равно, в наши дни таланты ищут у ворот школы, разве нет? В смысле, после девятнадцати у тебя уже практически никаких шансов.

– Заметь, это ты сама сказала. Да, в двадцать один ты попадаешь на полку вместе со своим вязаньем, – радостно подтвердила Норма, которой исполнилось восемнадцать с половиной. – Что ж, все равно будь поосторожней. Кто знает, вдруг она из этих – втыкают тебе в руку шприц и, не успеешь ты понять, в чем дело, утаскивают тебя на участь хуже, чем смерть.

Я расхохоталась:

– Кто это из нас безнадежно устарел? По-моему, чтобы устроиться на такое место, в наши дни приходится стоять в очереди. Нет, Норма, в этой роли я ее, пожалуй, не представляю!

– А я – так очень даже, – заупрямилась Норма. – Можешь смеяться, но интересно, кто именно выдумал, что это хуже, чем смерть? Мужчина, наверное. Ну ладно, о вкусах не спорят. Три кофе? Пожалуйста. Простите, сейчас дам вам чистое блюдце. Спасибочки. Заплатите в кассу. Нет, ну хоть плачь, он опять завел ту же мелодию!

Зачаровывающие, пронзительные и бесспорно виртуозные саксофоны и (наверное) корнет-а-пистоны «Кусачих котов» триумфально пробились сквозь гомон кафе и уличный шум.

– Мне пора на кухню, – торопливо произнесла я. – Ладно, еще увидимся. Так ты приглядывай за торговкой белыми рабами.

– Не сомневайся. Ладно, все это очень здорово и смешно, но у нее в лице есть что-то этакое. Оно скучное, но умное. По-моему, она не так проста, как кажется на первый взгляд. Дело неладно, сразу видно. Я имею в виду, как она таращится, ну я тебе говорила. Хотя, может, ты и впрямь похожа на какую-нибудь ее знакомую.

– Возможно, – согласилась я, подняла поднос и, не глядя в сторону углового столика под крестоносцами, пробралась к качающейся двери, что вела в дымное логово, которое в «Касбе» называлось кухней.

Назавтра она появилась снова. И послезавтра тоже. И Норма оказалась права. Теперь я знала, я чувствовала его – этот упорный взгляд, неотрывно следующий за мной по всему залу, столь притягательный, что мне приходилось бороться с собой, чтобы не смотреть в ответ, проверяя, по-прежнему ли эта странная незнакомка следит за мной.

Раз или два я забылась, и взгляды наши скрестились. Но она, как и прежде, тотчас же опускала глаза, неторопливо помешивая кофе. Тяжелое лицо невыразительно взирало на медленный водоворотик в чашке. Еще как-то раз, поймав на себе ее упорный, неотвязный взгляд, я остановилась с салфеткой в руке, вытирая стол, и приняла удивленный, даже слегка смущенный вид. Несколько мгновений незнакомка выдерживала мой взгляд, а потом отвернулась.

На третий день я окончательно уверилась, что это не просто случайный интерес. Недавняя встреча у римской Стены все еще не стерлась из моей памяти, и я чувствовала, что едва ли вынесу повторение той ошибки.

Когда у стойки наступило временное затишье, я остановилась рядом с Нормой:

– Она все еще здесь, твоя торговка белыми рабами. И мне это надоело. Я собираюсь сама с ней заговорить и спросить, не кажется ли ей, что мы где-то встречались.