Мэри Соммер – Предпоследнее желание (страница 2)

Лора сбросила туфли и опустилась на колени перед кроватью. Её последняя монета из подкладки юбки отправилась в тайник под плетёным ковриком. Бутылку Лора положила на одеяло. Сглотнула, пригладила волосы. Отважилась, наконец, внимательно рассмотреть покупку.

Стекло выглядело очень толстым. Наверное, поэтому звезда внутри мерцала так тускло — её свет не мог пробиться. На мгновение Лоре захотелось выпустить её, но делать это было нельзя. Хоть говорят, что звёзды — самые свободолюбивые существа на свете, их отражения не умеют жить отдельно от водной глади, сияющей сети и снаружи стеклянного домика. Выпусти — растает, растворится, потухнет, словно и не было никогда.

Воск потемнел от времени, рисунок печати почти стёрся, шёлк истрепался. Эту звезду явно поймали не прошлой осенью и даже не той, что закончилась два года назад.

— Ты здесь давно. — Лора погладила пальцем горлышко. — И я тоже… уже давно здесь.

Она подгребла вокруг бутылки одеяло, чтобы — вот глупость! — той было удобнее лежать. Потом наклонилась низко-низко и уже собиралась прошептать заветное желание…

✶

Канталуна Верлен была из тех, с кем здороваются. Всегда. И вежливость играла в этом далеко не главную роль.

По негласным законам Вселенной каждое проявление неучтивости равнялось одному разбитому волшебному зеркалу: после — жди беды. Забился дымоход, стул развалился прямо во время обеда, дочка сбежала с каким-то прохвостом… вот и думай, а не оттого ли это, что в минувшую субботу в лавке молочника ты толкнул мадам Верлен локтем и не извинился.

И хотя имя её было созвучно с названием самого сладкого сорта дыни, лицо у Канталуны было такое, будто она съела лимон.

Или собиралась накормить лимоном вас.

Племянницу мадам Верлен воспитывала с любовью. А любовь — это что? Завтрак, обед и сытный ужин по расписанию. Пуховое одеяло, новое платье к празднику и жгучая перекись на ободранные коленки. Любовь складывается из поощрений и запретов. Дать образование, приучить к труду и скромности, научить держать осанку и удары судьбы (судьба, как известно, тот ещё боксёр — только и успевай отбиваться) … Не разрешать гулять по крышам, танцевать на бортике фонтана и, главное, уезжать.

За свои тридцать семь лет Канталуна Верлен ни разу не покидала город. Старый родительский чемодан давно служил подставкой для фикуса, а вокзал, откуда раз в сутки уходил почти пустой поезд, она многократно предлагала снести за ненадобностью. Даже мечты о путешествиях считались недостойной тратой времени.

Вот поэтому Лора испуганно подскочила, когда на лестнице послышались шаги.

Как она выглядит? Выветрился ли уже запах моря и тайны? Румянец с щёк вряд ли сошёл… Причесаться не успеет, но неряшливость от пробежки и после сна, к счастью, почти одинаковые. Лора нырнула в домашнее платье, взбила подушку попушистее. Вытянулась в послушную степенную струночку, которая не ускользает до рассвета из дома и не грезит о пустом-несбыточном.

После формального стука дверь отворилась. Тётушка Канталуна выросла в проёме зловещей тенью (если у зловещих теней бывают блестящие пряжки и блузки с накрахмаленным воротником). Она не терпела полутонов: если блузка, то белая; юбка — серая, тёмно-зелёная или синяя. На носу — ни одной веснушки, в каштановых волосах — ни одной выгоревшей на солнце пряди. Лора верила, что тётя никогда не поседеет, ведь это предполагает некую легкомысленную разноцветность.

— Доброе утро, — пропела она.

— Доброе утро, Лорелея. — Тётушка прошла в комнату. — Хорошо ли тебе спалось?

Всю ночь глаз не сомкнула.

— Крепко-крепко спалось, без глупых сновидений! А тебе, тётя Лу?

— Присядь-ка…

Лора метнулась к шкафу, вытащила на середину комнаты стул и уселась, сложив руки на коленях. Она знала, что сейчас случится. Вернее, не случится — никогда ещё не случалось.

— Смотри, что мне прислали.

Тётя показала ей продолговатую коробочку.

— Из чего на этот раз? — монотонно спросила Лора.

— Сталь с вкраплениями серебра.

— Стоили, наверное, кучу денег!

Лорелея прикусила язык, чтобы не ляпнуть про новые туфли по размеру — куда более разумную инвестицию. С покорным вздохом она вытащила из волос гребень. Волнистые чёрные пряди рассыпались, укрывая плечи, и руки, и талию, и сиденье стула.

— Они ещё длиннее стали, — констатировала Канталуна.

— За последний год всего на четверть дюйма.

Дальше всё происходило по знакомому сценарию. Коробочка — а они уже бывали бархатными, бумажными, деревянными или вовсе не коробочками, а лоскутами ткани — открылась. На дне блеснули ножницы. В отличие от предыдущих (тяжёлых и страшных, для стрижки овец) эти выглядели симпатично: новенькие, серебристые, с гранёным гвоздиком и завитушкой на кольце.

Тётя Лу подхватила тонкую прядь Лорелеиных волос и отмерила длину до середины шеи — как у неё самой. Лора зажмурилась. Рядом с её ухом лезвия ножниц с бренчащим з-зжинь скользнули друг по другу. Потом обратно, быстрее: з-жинь.

И всё… никаких шурх и фшшшрр, никакого мягкого, почти невесомого фшух, с которым срезанные волосы упали бы на коврик. После ещё нескольких истеричных з-жинь туда и обратно стало тихо. Когда Лора открыла глаза, тётя Лу накрывала скривлённые ножницы крышкой.

— Снова не получилось? — поинтересовалась она участливо.

— Когда-нибудь твои волосы заполнят собой весь дом.

Канталуна всё ещё держала длинную прядь. Топор… Топор она ещё не пробовала.

К счастью, обдумать эту идею тётушка не успела, потому что вмешалась судьба. Ну или случайность — кто во что верит. Цепочка событий, обычных и невероятных одновременно, запустила другую цепочку — но это позже вечером, а пока…

Мимо промчался утренний ветер, обычный для приморского городка. Окно со стуком распахнулось. Соседский серый кот, который по утрам обычно гулял по крышам, счёл это приглашением: он запрыгнул на доску-самодельный-подоконник, сбросил на пол тетрадь, сбросил кактус… по красивой дуге перелетел на кровать.

И снова Лорелея догадалась, что сейчас случится, хотя такого уж наверняка ещё не случалось никогда. Она не успела остановить кота, который при всей своей корпулентности и неповоротливости уже сгрёб одеяло и полез под подушку.

— Нет!

Но подушка уже приподнялась. Не пойманная когтистыми лапами скользкая бутылка перевалилась через край матраса — не разбилась — и покатилась дальше прямо к ногам Канталуны Верлен.

Лора приготовилась к буре. К шторму, урагану, подводному землетрясению — всему убийственному, что в море бывает. Но тётя просто подняла бутылку и сказала:

— Верни животное хозяевам, Лорелея. И приберись здесь, чтобы я ни одной шерстинки потом не нашла. У меня — апчхи! — жуткая аллергия.

✶

Лора не расстроилась, и на это было три причины.

Во-первых, мадам Сонье. Она долго благодарила за возвращение кота, долго извинялась, а потом накормила Лору маковыми ватрушками.

Во-вторых, бутылка просто переселилась из-под подушки на барную витрину. Со звездой ещё можно будет поговорить!

А в-третьих, тётушка Канталуна вечером наконец-то отправилась на свидание со своим библиотекарем. Всего лишь после четырёх лет ухаживаний. После сезонных букетов, корзин с яблоками и грибами, ракушечных шкатулок, отремонтированного радио и двух дюжин редких книг. Если всё пройдёт приемлемо, тётя вернётся в добром расположении духа. Если… если кавалер начистит ботинки и отгладит рубашку до состояния зеркала, не будет чересчур молчаливым и слишком болтливым, не станет нести романтическую чушь о звёздах и ни в коем случае — даже в порыве нежности — не вздумает назвать тётю «Лулу».

— Много времени это не займёт, — заверила Канталуна Верлен, надевая перчатки.

Скрестив за спиной пальцы, мечтая, чтобы она задержалась подольше (вовсе не ради себя, просто за последние семнадцать лет у тётушки было на одно романтическое свидание меньше, чем у племянницы — то есть ноль, — а куда это годится), Лора обещала вести себя хорошо.

Она любила оставаться одна. Спускалась на первый этаж — в трактир «Три табуретки», который остался от дедушки, — и воображала себя королевой во дворце.

Сегодня был четверг, традиционный выходной во всех питейных заведениях города.

В углу скрипел потрёпанный временем граммофон. На двери снаружи покачивалась табличка «закрыто», а внутри покачивалась швабра, с которой Лора танцевала между столами вальс. В её воображении деревянные доски превращались в начищенный до блеска паркет, тусклые лампы становились роскошными канделябрами: их отблески множились в бутылках на витрине, будто в зеркалах.

— Господин Швабра, вы вальсируете великолепно, — хвалила Лора, приседая в реверансе.

— Всё благодаря вашей ловкости и грации, мадмуазель Лорелея, — отвечала она себе низким гнусавым голосом.

Домашнее платье и выцветший фартук представлялись вечерним нарядом, лёгким как вздох. Не тряпкой, а изящным кружевным платком Лора полировала латунный кран для пива; она вытягивалась в пируэте, чтобы стереть пыль с бутылок на верхних полках. Кальвадос, вино, анжуйский ликёр, её звезда…

Лора отставила швабру и остановилась перед бутылкой с кривым горлышком. Ближе к ночи огонёк сиял чуть ярче, а когда Лора трогала мутное стекло, — пульсировал.

— Нравится тебе здесь, на витрине? — спросила Лора. — Может, подружишься с кем-нибудь… только не с коньяком, пожалуйста. Этот здорово бьёт в голову, потом исполнишь моё желание как-то неправильно.